Наконец птичка уселась наверху большого зеркала в золотой раме, как раз туда, где был вырезан фамильный герб Бутлеров, и весело защебетала. Подняв на нее глаза, граф увидел в зеркале себя — растрепанного, с искаженным болью лицом, с дикими глазами, а позади — кроткое доброе женское лицо, которое глядело на него с портрета, отразившегося в зеркале, с портрета его матери — Марии Фаи. Алые губы ее, казалось, улыбались; ему чудилось, будто он слышит ее милый голос, говоривший: ""Сынок, сынок, как же ты можешь убить кого-то, после того как пожалел эту продрогшую птаху?"" И он обернулся, чтобы отдаться созерцанию портрета и выплакать перед ним свое горе.
Янош Бутлер опустился в кресло у письменного стола напротив портрета и так долго и пристально смотрел на него, что ему почудилось, будто портрет ожил. Зашуршали кружева белого шелкового платья, облегавшего ее стройный стан, засияли жемчужные нити."
"Рядом с портретом матери висел другой, изображавший пречистую деву Марию, отличная копия Тициановой мадонны.
Что сказали бы они, если б могли?
Святая матерь — недаром она богородица, — наверное, утешила бы другую и сказала ей: ""Мой сын нес крест, он был сильным"".
На это госпожа Бутлер ответила бы: ""И мой сын несет крест. И он будет сильным"".
Так гордились бы своими детьми обе матери.
При этой мысли из глаз молодого графа хлынули обильные слезы, облегчившие его измученную душу.
Бутлер вытер глаза и вспомнил о гостях. Он поспешил к ним, почти успокоившись, но все залы были уже пустынны: гости разъехались с такой поспешностью, словно их метлой вымело.
Граф позвонил; вошел гусар.
— Все гости уехали?
— Все.
— Тогда оседлайте и мою лошадь.
Несколько минут спустя во дворе уже нетерпеливо ржал его любимый скакун Огонь. Граф в сером плаще прошел по коридору, где в углу заметил Будаи, с печальным видом курившего свою трубку. Узнав господина, управляющий почтительно встал.
— Вы еще не спите, дядюшка Будаи?
— Никак нет, ваше сиятельство. Любуюсь грозой, уснуть не могу.
— И все же идите и ложитесь.