Тогда встает один из жителей Спарты и с усмешкой говорит: ""Э-эх, зачем столько болтовни! Достаточно было показать пустую суму!.."" Да-с… да-с. Пожалуй, и в самом деле было бы достаточно, если б и вы, ваше сиятельство, тоже показали нечто в этом роде.
Это уж проще простого. На стене висел портрет Пирошки. На нем она была увековечена бродячим живописцем в своем первом длинном платье.
Граф Бутлер решительным жестом показал на стену.
— Понимаю, понимаю… Вы пришли сюда ради моей дочери, да-с.
— Я люблю ее, — открыто признался молодой человек с глубокой задушевностью в голосе..
— Ах, так? Следовательно, не Овидия Назона, а ее… да-с, ее. Ну что ж, пока все в полном порядке, но, как говорится, audiatur et altera pars: [Выслушаем и другую сторону (лат.)] что думает обо всем этом девушка? — Старик сразу стал серьезным, и лицо его приняло строгое выражение.
— Пирошка тоже меня любит.
— Почему вы так думаете?
— Знаю.
— Откуда знаете? (И он пристально, как судья, заглянул Яношу в глаза.
— Видите ли, я открою вам одну тайну. Вот уже пять лет, как я переписываюсь с Пирошкой, и она писала мне об этом в своих письмах.
— На корабликах? — спросил старив равнодушным тоном.
— Д-да, на… корабликах, — пробормотал граф, удивившись, что Хорвату все уже известно.
— Ну, так это еще ничего не значит, — добродушно рассмеялся старик, — коль на то пошло, и я тоже открою вам одну тайну: на этих самых корабликах, дорогой граф, с вами переписывался все эти годы не кто иной, как я сам.
Граф Бутлер смертельно побледнел и отпрянул назад.
— Это невозможно!
— Не невозможно, а так оно и есть, да-с. Моя дочь Пирошка ровным счетом ничего не знает об этих письмах. Хотите удостовериться? Пожалуйте сюда.
Хорват взял со стола письмо, которое писал, когда вошел Бутлер, и поднес к глазам графа. Яноша будто громом поразило. Он узнал почерк, так хорошо знакомый ему по тем письмам, которые приплывали на корабликах.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
Красная роза, белая розаСердце Яноша все еще сжималось от боли, а в глазах уже забегали искорки гнева.
— Милостивый государь, — заговорил он взволнованно, глухим голосом, — скверную игру вы играли со мною эти пять лет! Я прошу вас объяснить свое поведение.
Его ноздри раздувались, лицо побледнело, в глазах горел зловещий огонек, предвещавший бурю.