Если б ты любила Бутлера, ты пересилила бы свою стыдливость, ибо любовь, видишь ли, сильнее стыдливости. На этом и покончим. Можешь идти, если тебе угодно, в свою комнату.
Но девушка судорожно прижалась к груди отца, потом вдруг обняла его за шею и старалась наклонить его большую голову, чтобы что-то шепнуть ему на ухо. Старик заворчал, пробормотав что-то о гранатовых серьгах, которыми она его оцарапала.
— Мне стыдно, что я в этом платье, — прошептала девушка.
— Хе-хе-хе, — ласково рассмеялся старик. — Ах ты, маленькая глупышка! (И он поцеловал ее в губы.
Пирошка убежала. Бутлер вздохнул: ""Не вернется она"". Где-то рядом зазвучала игривая песенка, которую в те времена завезли из Парижа:
У Гренобльских у ворот — Там воробышек поет: ""Тра-ля-ля, тра-ля-ля, Ах ты, птица глупая!""
Песенка удалялась все дальше и дальше и, наконец, совсем стихла.
Старик пососал трубку, потом снова набил ее. Бутлер же погрузился в безмолвные мечтания. Он то загорался надеждой, то терял ее. Мысли проносились в его мозгу с головокружительной быстротой: ""Вот она одевается, ей зашнуровывают корсаж, помогают надеть юбку, вот она посылает служанку в оранжерею за розой. Но за какой? За белой или за красной? Служанка уже знает.
— Когда ты думаешь сыграть свадьбу? — спросил старик, помахивая массивной трубкой с длинным мундштуком, чтобы слабо тлеющий трут, только что положенный туда, поскорее разгорелся.
Бутлер вздрогнул:
— Вы что-то изволили сказать?
Но сырой трут не хотел разгораться, и старик опять принялся возиться с огнивом, а такое занятие не позволяет отвлекаться.
В этот момент дверь распахнулась, и в комнату вбежала Пирошка. Но каково же было их удивление, когда они увидели, что она все в том же платье и лишь в волосах ее веселым огоньком горела алая роза.
— Это и есть твой прекрасный туалет? — сердито спросил старик, покачивая головой.
— Да, папа, ведь я принесла веер.
Ах, веер! Ну конечно. Его-то и не хватало! За ним можно спрятаться стыдливо и кокетливо, куда лучше, чем за плечом отца.