Он фактически бежал, ноги не могли идти спокойно, отмахивался от бдительных часовых, называл себя. Голова вспотела под шапкой, сердце выскакивало из груди.
Глеб подошел к избе и тут же отпрянул от окна, задернутого занавеской. Из-за него доносился залихватский храп. Он не сразу сообразил, что это баба Дуня. Ей бы Соловьем-разбойником работать на развилках проселочных дорог.
Перед другим окном высился гигантский сугроб, надежно охранял женскую честь. Но Шубин не привык отступать. Он лез через снежную массу, разбрасывал ее руками, насилу пробился к окну, перевел дыхание, постучал.
Занавеска откинулась практически сразу. Видимо, девушка услышала подозрительную возню за окном. Ее глаза блестели. Она схватила его за ворот, перевалила в комнату. Оба упали под окном, возились, сдавленно смеялись. Самое опасное – если проснется бабка. Настя первой поднялась, закрыла окно и приложила палец к губам.
– Шубин, ты с ума сошел! – Она задыхалась от волнения, прижималась к нему, и он ее не отталкивал.
Женщина дрожала в его руках, дышала с надрывом.
Он тоже не мог говорить. Что-то запретное, очень сладкое накрыло его с головой, отключило ум и совесть. В горле у Глеба перехватило, он бормотал что-то бессвязное, жалкое. Лунный свет озарял людей, прижавшихся друг к другу. Они отступили от окна, попятились к кровати. Шубин пристроил на пол автомат, стаскивал с себя полушубок, обмундирование.
Настя помогала раздеться, но лучше бы не делала этого, только мешалась. Она стащила через голову свою гимнастерку, путалась в галифе, в мужском нательном белье, потом целовала его, не давала рот раскрыть, заводилась, стонала.
Шубин знал, что будет раскаиваться, но только не в эту минуту. Страсть накрыла его, отбросила все постороннее. Женщина нервно смеялась, всхлипывала, глотала слезы. Мол, как же долго ты шел к этому. Я так заждалась!..
Полчаса они не могли оторваться друг от друга. Забылась война, отступили моральные обязательства перед другими людьми. Девушка ластилась к нему, не могла нацеловаться, прижималась так, словно срастись с ним хотела.
– Глебушка, спасибо тебе, – прошептала Настя. – Почему же я так тебя люблю? А ты молчи. – Она зажала ему рот ладонью. – Если скажешь что-то похожее, значит, соврешь. Я же знаю. Лучше ничего не говори, дай счастье ощутить.
Он откинулся в изнеможении, сполз с кровати, стал судорожно искать папиросы. Глеб курил, пускал дым в потолок. Настя свернулась змейкой у него на груди, тихо посапывала.