Тихон не поленился, спустился за ней, поволок за шиворот на дорогу. Барышня визжала, брыкалась. Упал с головы платок, и волосы с рыжим отливом рассыпались по плечам.
Партизаны молчали. Никому из них не пришло в голову, что с женщинами надо обращаться как-то иначе. Разведчики тоже ничего не говорили, помнили про свой устав и чужой монастырь.
Тихон бросил брыкающуюся гадину под ноги Верещагину. Тот поморщился, не оценил подарок.
– Поймал суку, – отдуваясь, сказал Тихон. – К бабе Мане на огород забежала, отсидеться хотела.
– Тварь, – процедил Ленька Пастухов. – Нормальная девка была, в комсомоле состояла. Ходили слухи, что отца у нее раскулачили, так она всячески отнекивалась, дескать, ничего не знаю, мать от него еще в тридцатые отреклась. Антонина, ты же с ней в одном классе училась да?
– Было дело. – У Антонины побелели щеки, но отнюдь не от мороза.
– Дурой я была, – провыла Верка. – Пощадите, искуплю все. – Девушка сидела на дороге, размазывала слезы по щекам грязными кулаками."
"Ее вина была настолько явной, что сказать в свою защиту ей было нечего.
Мишка сплюнул, отвел ствол и забросил автомат за спину.
– Ладно, разбирайтесь с ней сами, – сказал он и отвернулся.
Верка приободрилась, стала что-то частить, помогая себе мимикой. Партизаны ее не слушали. Стрелять в эту бабу, изменившую Родине, никто не хотел.
Антонина угрюмо посмотрела на своих товарищей, достала из-за пазухи револьвер, взвела курок.
– Подожди, ты что? – прохрипела Верка. – Тонечка, мы же с тобой за одной партой сидели, вместе в комсомол вступали.
Выстрел опрокинул гадину. Она повалилась навзничь с распахнутыми глазами.
Атонина сплюнула, сунула «наган» обратно и пробормотала:
– Эх, мужчины. Тут работы-то на три секунды.