Госпожа Арна, несомненно прислушивающаяся к происходящему, но тем не менее занимающаяся моей прической, удивленно спросила:
– Что-то не так?
«Сорвусь, наору, а мне потом ноги переломают» – эта фраза заставила забыть, что такое дышать. Я и не дышала. Я с ужасом смотрела на свое отражение, а вспоминала падение Алеха… открытый перелом господина Миравара… двух юношей, приставших ко мне на дороге…
– Все хорошо, госпожа Арна, – прошептала я, решительно поднимаясь.
– Да куда же вы! – возмутилась модистка.
– Сейчас вернусь, – заверила я.
И торопливо вышла в общий зал, невзирая на платок, на время работы с прической, покрывший мои плечи. И на торчащие шпильки я так же не посмотрела. Ни на что. А едва вышла, и про вопрос на мгновение забыла, потому как у стены в данный момент спешно строились два длинных узких и высоких стола.
– Стоячие места быть должны, – напутствовал бородатый мужчина работающих братьев Шилли и даже находящегося рядом на костылях Алеха.
Не знаю, о чем тут можно было думать – я смотрела на цветы, которые сдвинули в сторону, на столики, которые теперь сдвигали, так как места стало меньше, а после все таки возмутилась:
– Не совсем согласна с вашей позицией, господин…
– Мелоуин, – благодушно сообщили мне.
– Господин Мелоуин, – поправилась я.
И едва хотела продолжить, как мужчина небрежно оглянулся, смерил меня внимательным взглядом и произнес:
– То что несогласные вы, леди, это и так ясно, вам до торговли, как умертвию до рождения, в смысле не ваше это.
И что самое удивительное – и Герман, и Сэм и Алех ему кивнули, словно действительно все понимали. Они, не я. Я поторопилась подойти ближе, и постаралась объяснить:
– Понимаете, чайная – место спокойное.