— Вот и отлично. А я ведь даже уже знаю, как тебя назову.
— Пфч, — чихает омежка, да так звонко, что я, не сдерживаю смех.
— Будь здорова, Солана, — выдаю на автомате, потому что с недавних пор так про себя называю девочку. И тут же спохватываюсь. — Ой!
— Агу! — расплывается крохотное чудо в широкой улыбке, будто поняв, что ей только что подарили имя, а золотистые искорки в глазах всё увеличиваются и увеличиваются, пока полностью не поглощают голубую радужку, а зрачок не вытягивается в струнку.
Ох, матушка-Луна, кажется, я действительно это сделала.
Хлопаю ресницами, зажав рот ладонью и пребывая в шоке от собственного поступка.
Ага, Ани! Молодец! У тебя все вышло.
Щерится довольной пастью Золотинка.
Теперь Солана точно наша. Никто ее не сможет отобрать.
А если я не справлюсь, и мы не сможем выбраться из этого охраняемого особняка? Тут же солдат больше, чем мух на варенье.
Подскакиваю, начиная нарезать круги, в то время, как поименованная малышка весело играет собственными пальчиками на руках, засовывая их в рот.
Выберемся, не паникуй! И не мельтеши! Не пугай нашу девочку.
Да я и не…
– Ай, — ни с того ни с сего врезаюсь во внезапно распахнувшуюся дверь и выбиваю из рук Ленара поднос, заставленный посудой.
Горячая каша и чай опрокидываются прямо мне на грудь, обжигая кожу.
— Горячо, — охаю, не сдержав крика боли.
— Да чтоб тебя черти пожрали! Анила, что ты под дверью-то трешься? — рявкает оборотень, перекрикивая на раз создавшийся шум и грохот. И тут же подскакивает ближе.
— Нет, — вру, не моргая, и тут же прошу, замечая, что ребенок опять почти заснул. — Не кричи, пожалуйста, Солану разбудишь.
— Какую, к дьяволу, Сола… Ты что, ненормальная? — наступает на меня Ленар, сжимая кулаки и сверкая желтыми волчьими глазами, готовясь к обороту. — Зачем ты ее назвала? Я же говорил, что ее профессор заберет. Чем ты слушала, курица?!
— Не р-рычи, — заикаюсь от страха и помимо воли начинаю моргать чаще, чтобы скрыть набежавшие на глаза слезы.
Мало мне несчастий: поймали, заперли, детей мучают, заставляя все это видеть, так еще и пристают, орут и обижают.
— А-ну, не реви! — улавливает накрывающую меня истерику бандит. — Снимай свою кофту, бестолочь, а то и кожа слезет от ожога.
— Не могу, у меня ничего больше нет, — хлюпаю носом, оттягивая мокрую ткань от тела, которое горит и чешется одновременно.
Обожглась прилично — оцениваю катастрофу, опустив взгляд вниз.
— Я тебе сейчас что-нибудь принесу.