- Не смей меня трогать! - провыла она сквозь плач. - Мне не нужна твоя жалость! Ты считаешь, что я никчемная? Что я ни на что не гожусь? Ничего не могу? Да? С меня даже взять нечего?
- Ну что ты, Диночка, - растерянно проговорила Элеонора Николаевна, - зачем ты так? Тебя никто не жалеет, тебя просто любят и беспокоятся за тебя. И папа, и Славик, и я - мы все тебя любим.
- Ты все врешь! Никто меня не любит! Ничего, вы еще узнаете…
Больше Але не удалось выжать из Дины ни слова. Она перестала плакать так же внезапно, как и начала, словно рубильник сначала включили, потом выключили.
Глава 8
Вой милицейской сирены ворвался в уши и, казалось, мгновенно заполнил голову, вытесняя сон.
Тишина. В комнате темно, цифры на электронном будильнике показывают 4.38. Господи, это еще даже не рано, это совсем ночь…
Рядом зашевелился Чистяков, разбуженный резким движением жены.
- Ты чего, Ася? - сонно пробормотал он.
- Леш, ты сирену слышал?
- Какую сирену, господь с тобой? Спи уже.
Она послушно легла. Значит, никакой сирены не было, ей приснилось. Настя уставилась широко раскрытыми глазами в потолок. Конечно, приснилось, потому что бессмысленно включать сирену в половине пятого утра, дороги пустые, можно беспрепятственно ехать с любой скоростью.
Почему же ей это приснилось? Да потому, что она продолжает мучиться стыдом перед Юркой Коротковым, которому отказала в помощи. Юрке отказала! Юрке, который всегда помогал ей, подставлял плечо, прикрывал и вообще… Вот и приснилась эта сирена как напоминание: ты тут спишь под теплым одеялом и ни о чем слышать не хочешь, а где-то люди работают на износ, ездят ночами на вызовы, принимают на себя первые удары человеческого горя, отчаяния, растерянности, презрения, да-да, презрения к милиции, которая, как принято считать, ничего не может и ничего делать не желает.
"Надо сегодня же позвонить Юрке и сказать, что она выйдет на работу.