Задержав дыхание, я сделал два шага вперед и замер над небольшим мешком, куда труп взрослого точно не влезет, а вот младенец… Неужели младенец⁈
Есть же кукушки, которые выбрасывают своих детей, не в силах принять ответственность за смерть, а так не видел — значит, не было. Мешок был завязан бечевкой. Сев на корточки, я перерезал ее, заглянул внутрь и увидел щенка… Щенков, целый выводок. Маленьких, бурых, только родившихся. Причем те, что сверху, не подавали признаков жизни.
— Кто-то выбросил новорожденных щенков, — сказал я с неким облегчением, хотя приятного было мало.
Обошел мешок, взял его с другого конца и высыпал содержимое на траву. Восемь штук, все слепые, но довольно крупные, некоторые уже окоченели и начали попахивать. И какой из них живой?
Подошел Кабанов, сжал горло рукой.
— Господи…
И тут один щенок заскулил и конвульсивно дернул лапами. Сколько же они так лежат? Точно больше суток, раз трупный запах появился. Я схватил живого щенка, эдакий бурый комок со свалявшейся шерстью. Оказавшись в руках, найденыш разинул пасть и заскулил.
Всхлипнув, Ян бросился к трупикам, принялся их тормошить, чтобы среди них найти живых. Боря присоединился к нему, ох хлюпал носом и размазывал слезы по лицу.
— Вот же уроды! Те, кто их убил. — бормотал Ян. — Все мертвые!
Мальчик, который свежевал котов, чтобы не умереть с голоду, так искренне страдает над мертвыми щенками! А ведь его чуть не убили из-за тех котов. Хорошо, что я в нем не ошибся.
Боря поднял одного щенка и сквозь слезы прохрипел:
— Этот еще теплый! Сделайте что-нибудь!
Он протянул мне щенка с таким видом, словно я — Джон Коффи, и могу его оживить.
— Немного опоздали, он уже не дышит.
Отказываясь принять неизбежное, брат топнул и воскликнул:
— Надо сделать хоть что-нибудь! Ну а вдруг!
Боря отошел в сторону и принялся проводить реанимационные мероприятия: надавливал на грудную клетку щенка, разводил-сводил лапки, как утопленнику.
Друзья обступили лежащих на траве щенков и смотрели на Яна молча.
— Бабушка их топит, — буркнул Барик, — ну, чтобы не мучались.
— Садистка твоя бабка, тьфу! — воскликнула Гаечка, забрала у меня щенка и принялась баюкать, как младенца, он так ослаб, что даже не шевелился.
— Че это садистка? — Барик растерянно огляделся. — Они ж быстро… того. Не мучаются.
— Он голодный, — шептала Гаечка. — Надо его покормить.
— У меня пирожки есть с мясом, — сказал Димон Минаев.