Но я по его слишком подобострастному выражению лица понимаю, что ничего он не думал. А ко мне с листовками прибежал, когда пукан порвало от страха.
— У меня обход, Вова, — говорю холодно. — Вернусь часа через два. К этому времени хочу узнать, как эта дрянь попала ко мне в клинику. И чьи отпечатки пальцев на этой долбанной рекламе. Понятно? — цежу сквозь зубы.
— Так точно, — рапортует Емельянов. — Сейчас к знакомым спецам смотаюсь.
— Жду с новостями в двенадцать, — киваю я и, возвращаясь в лечебный корпус, жалею, что сегодня нет операций.
«Отвлекся бы, япона-матрена!»
Весь обход я слушаю коллег вполуха, смотрю на пациентов вполглаза, мечтая только об одном. Смыться в трехкомнатный люкс и прижать к груди Олюшку. Полежать хоть немного в ее объятиях. Забыть хоть на минуту о проклятом Арно и снова почувствовать себя беззаботно. Что нужно мужику для полного счастья? Любимая женщина в сердце и под теплым боком. Интересная работа, ежедневно испытывающая на прочность. Маленький мальчик — надежда и продолжение рода.
— Вадим Петрович, — окликает меня Петрова. — Я ничего не понимаю, кто там в люксе лежит? Мне даже к двери подойти не дали. Хотела поздороваться. Там же кто-то из моих подруг засел, правда? А не пустили. Сказали, по вашему распоряжению, — тараторит она.
— Правильно сказали, — киваю я и в глубине души уже готов придушить эту несносную бабу. Я отмахиваюсь от нее как от назойливой мухи и быстро забегаю в палату к Лизе Пироговой.
Лизка, бледная и ненакрашенная, сейчас больше похожа на испуганную пигалицу. Она смотрит на меня благодарным взглядом и сквозь слезы шепчет какую-то ерунду.
— Скоро пойдешь на поправку, — улыбаюсь я, чувствуя на себя тяжелый взгляд Пирогова. Он тащится провожать меня до двери. И у самого выхода кладет мне руку на плечо.
— Вадик, — шепчет порывисто. — Я для тебя все, что хошь, сделаю. Если кто-то вякнет или косо посмотрит, только мне скажи. Все мозги вытрясу. Ты мне Лизку спас. Люблю ее, идиотку. Тупая как пробка, но своя. Может, встанут у нее мозги на место? Вишь, про ребеночка стала задумываться.
— А ты? — спрашиваю, оглядывая оранжерею.
— А мне-то что? Не я же вынашивать буду, — пыхтит он. — Захочет, родим. А передумает, так у меня свой сын есть. Непутевый, правда.