И знаешь, что самое страшное, Гена? — с болью в голосе спрашивает Косогоров, умышленно делая ударение на имени собеседника, не желая называть его именем сына. — Самое ужасное в этой истории — для меня, как для отца — признать вопиющий факт. Я не заметил, когда мой ребенок превратился в ходячего мертвеца. И произошло это задолго до аварии.
— Папа…
— Молчи… Гена, — обрывает он жалкий лепет Кирилла. — Два года ты работал бок о бок со мной и даже намеком не дал понять, кто ты есть на самом деле. А сейчас… наверное, просчитал все риски и решил открыться семье.
— А анализ ДНК? — бубнит бывший телохранитель Косогорова. — Ты не захочешь признать меня? Сердце не дрогнет…
— Сердце? — качнув головой, горько усмехается Вадим. — У меня оно каменное. А вот остальные твои родственники могут не выдержать и свалиться с инфарктом. Ты о матери подумал? А о деде с бабкой? Так Тереза застила мозги? Она, конечно, была красивой женщиной, но даже ради нее не стоило вытирать ноги об свою семью.
— Все хорошо, любушка, — шепчет Косогоров, прижимая к своей груди мою голову. И облегченно вздыхает, когда в коридорчике слышатся шаги, а затем громко хлопает дверь люкса.
— Театр абсурда! — бурчит он недовольно и, выудив из кармана халата айфон, звонит Емельянову.
— Встреть лично Селищева, Владимир Васильевич, — приказывает он. — Забери все ключи и пропуски.
Наблюдая, как Вадим дает указания бухгалтерии выплатить премию в размере годового оклада, я подхожу к окну и бесцельно смотрю на клумбы, засаженные разноцветными растениями, перевожу взгляд на прохожих, спешащих в клинику.
«Роберт! Как спасти моего ребенка от Кирилла? Он же не остановится ни перед чем! И пусть сейчас с наскока у него ничего не получится. Вадим не допустит, но в любом случае нужно раз и навсегда обезопасить сына».
— Иди ко мне, Олюшка, — шепчет, подходя сзади, Вадим. — Измучился, как собака.