Не думала, что вообще когда-либо позволю мужчине прикоснуться к себе так.
Не думала.
Но теперь… Теперь страшно этого хотела.
Каменный подпол был хорош. Весь. Целиком и полностью. От горящих, бешеных глаз, до каменного члена, который, кажется, даже и не падал. Может, он просто травок своих напился? И меня заодно напоил? Почему я себя как мартовская кошка в охоте вела?
Правильно он меня назвал – Коша. Глупая, мягкая коша, словившая весенних эндорфинчиков…
Мы добрались до кровати ближе к полуночи и вырубились.
Правильно, потому что кровать – она для сна.
Да и сил не оставалось.
Но, как оказалось, подпол очень быстро восстановил запасы жизненной энергии.
Он двигался во мне мягко, мощно, сильно, словно прибой – накатывает и откатывает, заполняет собой, кажется, до краев. А потом мягко ползет назад, оставляя приятное опустошение.
Меня качало и качало на этих сладких волнах, укрывало тяжелой зимней медвежьей шкурой, и вырваться, остановить это казалось невозможным. И ненужным."
"Подпол беспрерывно что-то нашептывал, пошло-восхищенное, горячее до одури.
И я еще от этих слов его умирала в удовольствии.
Дышать становилось тяжелее, воздух словно густел. И тоже плавился, тек по коже солеными каплями.
Они вкусно ощущались на губах, когда Гор поворачивал меня за подбородок, бережно, ласково, и целовал. Томно и глубоко. И его язык во мне двигался так же мощно и сильно, и тоже дурманил, заставлял умирать от наслаждения.
Это было так не похоже на то, чем мы занимались вечером.
Тогда мы словно голод утоляли.
Потом медленно и жестко, обстоятельно. Потом мягко, смакуя каждый кусочек. Потом опять быстро, на кураже, легким десертом. Потом опять медленно, с удовольствием и плавностью.
А вот сейчас…
Это даже не секс был, наверно. Это было взаимопознание. Взаимопоглощение. Взаимоплен.
Не только он расплавлял меня своей мощью, своим напором. Забирал мое тело, мою душу себе.
Но и я ощущала, как он терял себя. Постепенно, но окончательно.
Я была – его частью, равноправной и оберегаемой. Потому что, даже ускоряясь, даже забывая обо мне в погоне за своим кайфом, он все равно все делал так, что я только принимала, подстраивалась, приветствовала каждый жестокий толчок, каждое грубоватое сжатие, каждый жалящий поцелуй-укус.