Да и дочку нашу я не уберегла.
Господи ты боже, да в какой же угол жизни себя эта скромница задвинула? Совсем крест на себе поставила. Готова заживо паутиной покрыться, только бы своему милому жизнь не испортить.
От нее только облако волос осталось, от прежней…
И тут Егорыч не выдержал:
– Дочку, говоришь, не уберегла? А ты знаешь, Тася? Ты ведь ничего…
Он осекся: подошла та женщина, которая ребенка оставляла:
– Спасибо вам огромное! Спасибо!
Взяла дитя свое и ушла. А Тася смотрела вслед, и лицо ее, только что живое, снова мертвело, снова паутиной покрывалось на глазах у Егорыча.
Он понял: вот эти несколько минуточек, пока держала младенчика, Тася снова чувствовала себя матерью, которая нянчит ребенка от любимого, незабываемого человека. А теперь ее опять осиротили.
Да разве ж можно смолчать?!
– Может, я и не должен, не должен тебе этого говорить, – выпалил он, – но только живая… живая ведь твоя дочка! Живая! – перевел дыхание и продолжал дрожащим голосом: – Мы с товарищем политруком еще в сорок шестом отыскали! Она теперь в его семье живет.
Тася ни слова не сказала, только глаза стали огромными на бледном лице. Зажала рот рукой…
Егорыч тяжело вздохнул. Ну, сказал. А что теперь-то будет?! Ох, Михаил Иванович, подвел тебя твой верный шофер!
А может, и нет?..
Ну, поживем – увидим!
* * *Косте Говорову и вспоминать было неохота, что раньше он жил в городе, в каких-то тесных комнатушках коммуналки. Если приходилось за чем-нибудь ездить с родителями на старую квартиру, он чувствовал там себя как в клетке и не мог дождаться, когда Егорыч отвезет их обратно в Дом.
Косте Говорову было тринадцать лет, и он жаждал полной свободы от мамок-нянек.
Костя развел небольшой костерок и полюбовался патронами. Их было пять штук. Четыре пригодятся на будущее, а один – для опыта.
Он бросил патрон в огонь, опустился на корточки и подсел к костру.