Прихожане, толпившиеся подле церкви, дружно поснимали шапки и смиренно, с почтительностью, организованным рядком потянулись в сторону распахнувшихся ворот церкви.
– Уходим, – сказал гауптштурмфюрер Штольце. – Километрах в пяти отсюда есть одна затерянная деревушка, там и переждем.
Заглянули в карту, сориентировались на местности. Махнув в сторону соснового леса, гауптштурмфюрер сказал:
– Пойдем по прямой, судя по карте, оврагов там быть не должно.
Еще через полтора часа вышли к деревне, зажатой со всех сторон темным мрачным еловым лесом.
Повернули к первому дому, крепко вросшему в землю. У двери на лавочке сидел старик в ветхом исподнем белье. Лицо иссохшее, желтое, на голове старенькая шляпа; седая реденькая бородка – по самую грудь. Старик приветливо махнул приближающемуся отряду:
– Заходь, служивые!
– Спасибо, дед, за приглашение!
– Фрицев ведете? Оно и правильно.
– А в доме-то есть кто?
– Внучка моя. Кашей вас попотчует. Молочком угостит.
– Молочко – это хорошо, – бодро отозвался Рыжков. – И отдохнуть немного не помешает, а то мы все ноги поотбивали, пока по лесам за диверсантами гонялись."
"Вошли в хату, невольно пригнувшись, – низкий потолок давил на голову. В хате – ухоженная беднота, пол выстлан темными узкими досками.
– А где тут хозяйка? – громко выкрикнул Рыжков, стуча каблуками по дощатому настилу. – Кто бойцов Красной армии молочком напоит?
Со стороны огорода глухо хлопнула дверь, и в комнату впорхнула босоногая девчушка лет семнадцати в длинном узорчатом сарафане.
– Батюшки! – радостно всплеснула она руками. – Солдатики, родненькие!
– Здравствуй, дивчина, – проговорил Рыжков, осматривая ладную фигурку. – Как звать-то тебя?
– Полина.
– Нам бы молочка холодненького, Полина. – Кивнув на Штольце с Ганцем, прошедшим в избу, проговорил: – Мы тут этих сволочей целую неделю выслеживали, все ноги до мозолей стерли, пока сюда дотопали.