Это было удивительно приятное чувство, ведь я никогда ещё ни для кого не была особенной, всегда — лишь одной из многих. Ни для родителей, ни для братьев и сестёр, подруг, ухажёров — ни для кого. Только для этого прекрасного золотого дракона.
Он тоже был для меня особенным. Я даже не знаю, когда именно полюбила его. Может, в первый же миг, как увидела, может, когда узнала поближе, почувствовала его заботу? Или когда он стал учить меня, давая то, в чём я всегда неосознанно нуждалась, но ни от кого не получала — знания? Или когда впервые испытала желание, даже не понимая, что именно чувствую?
Не знаю.
Любил ли он меня? Не знаю. Он никогда не говорил этих слов, но ведь и я не говорила тоже, а всё равно любила. Но все его действия, взгляды, прикосновения, его забота обо мне, то, с какой нежностью он говорит «девочка моя», — всё это давало мне надежду на то, что любит. Просто не говорит. Может, не решается.
Наши поцелуи на скале Солнца становились с каждым днём всё жарче, ласки — всё смелее. То, что поначалу казалось странным — по рассказам подруг, — под руками Фолинора оказывалось приятным, а потом и желанным. Он умел приласкать так, что я забывала и стеснение, и заповеди жреца, а лишь молила: «Ещё, пожалуйста, не останавливайся!»
Вот только он всё равно останавливался.
— Почему? — только и смогла выдохнуть я, когда Фолинор со стоном откатился от меня и одёрнул подол моего платья, задравшийся во время его смелых и таких сладких ласк.
— Прости, девочка, — спустя какое-то время, выровняв дыхание, ответил мужчина.
Он встал и помог мне подняться с расстеленного на камнях одеяла, которое мы принесли сюда недели две назад, чтобы удобнее было сидеть, а потом и лежать на твёрдой скале. А потом подвёл меня к алтарю, о котором я уже совсем забыла — ровная вершина скалы Солнца была очень большой, наверное, когда-то на ней могли разом уместиться все драконы, живущие на острове.