– Ты уж постарайся, чтобы не выперли. И Михаилу Александровичу доложись.
Теперь оставалось только ждать. Что там случилось? Щетинин ударил старого друга и не рассчитал силу? Или Климанову действительно стало плохо? Перенервничал, сердце подвело. Бывает.
– Этот Сеня с вами на «вы», – полувопросительно произнес Петр.
Настя рассеянно кивнула.
– Да, он молодой еще, ему тридцати нет.
– Я думал, у вас все сотрудники такие, как вы или Михаил.
– То есть старые? – Она устало улыбнулась. – Нет, не все, есть и молодые.
– И с Татьяной Григорьевной?
– Таня была следователем, а я – опер, это разные службы. Но мы с ней давно дружим, и с ее мужем, владельцем агентства, тоже. Петя, если вы устали, то ложитесь спать. В ближайшее время к нам вряд ли кто-то явится. Климанов на сегодняшнюю ночь уже не боец.
– А Щетинин? Вдруг Климанов успел сказать ему ваш адрес, и он один приедет?
Настя покачала головой.
– Не приедет.
– Откуда вы знаете?
– Ниоткуда.
– Я еще хотел про Михаила спросить, можно?
– Давайте.
– Почему он ушел со службы? Надоело? Или выдавили?
– У него жена, ребенок, их нужно содержать и кормить. Миша не из тех, кто захочет заниматься крышеванием или вымогательством, вот и ушел, не заработав полную выслугу.
– Он был хорошим оперативником?
– Очень хорошим. А каким красавцем был! По нему вся молодая женская часть Петровки убивалась.
– Молодая? – переспросил Петр. – Значит, была и старая часть?
– А как же! Скажем так: не старая, а старшая.
– Два самых красивых опера – и оба в вашем отделе? Вы не преувеличиваете?
– Ни в одном глазу.
Настя поднялась, забыв про травму, и тут же охнула от боли.
– Сейчас принесу фотографии, покажу вам, чтобы не быть голословной.
Она прохромала в комнату, достала альбом со старыми фотографиями. Давненько она в него не заглядывала! Не любила Настя Каменская воспоминаний о давних годах, когда был Гордеев-Колобок, их умный и справедливый начальник, и была дружная команда честных, более или менее профессиональных оперов, и вся жизнь была впереди, и сил было много, и азарта, и куража… Куда все исчезло? Растворилось, словно и не было никогда.
На кухне она открыла альбом и принялась листать толстые твердые страницы. Вот она, эта фотография. Девяносто девятый год, шестидесятилетие Гордеева.