— Так что они от тебя хотели, мама? — спросил я, возвращаясь на кухню. — Я про милицию говорю?
— Садись-садись, — пробурчала та, ставя на стол сковородку с жареной картошкой и тарелку с котлетами. — Ешь… Да и я с тобой заодно… Такое на голодный желудок, что рассказывать, что слушать — одинаково вредно…
Я уселся за стол и Пелагея Ивановна наполнила мою тарелку картошкой с горкой и плюхнула сверху котлету. Себе она положила куда меньше. Я с удовольствием вонзил в эту, исходящую ароматным паром, груду еды вилку и мигом умял половину порции.
— Приходит ко мне Евтихьев, — начала она свое повествование, — участковый наш… Говорит, запрос пришел, Ивановна, из города Литейска, просят фотографии твоего Шурки… Я обмерла со страху… Думаю, беда с тобой случилась какая-то… А участковый мне говорит: успокойся, жив-здоров твой спортсмен, в двадцать второй литейской школе работает… Я охолонула немного, спрашиваю, в чем дело тогда? А он — не знаю, мне не докладывали… Ну я ему фотографии кое-какие твои дала, с требованием чтоб вернул, а сама звоню Сидоркиной — директриссе нашей, говорю, хочу отпуск за свой счет взять, сына повидать, беда у него какая-то… Она баба отзывчивая, говорит, бери очередной оплачиваемый, ты меня в прошлом году выручала… Ну вот я и приехала…
— А как ты дом наш нашла?
— Адрес мне еще Евтихьев дал, а уж тут в городе добрые люди подсказали…
— А в квартиру как попала?
— Так сожительница твоя открыла, Илга…
— Она разве дома была?
— Ну да, говорит, как хорошо, что вы меня застали, Пелагея Ивановна, а то я уже убегать собралась… И что это дома вам не сидится?.
— Работы много, мама… Я ведь тоже к восьми убегу. Секция у меня по самбо…
— Ну хоть ночью-то вы дома спите?
— Дома.
— И то хорошо… — вздохнула она. — А она ничего, Илга твоя, хотя и из прибалтов… Я их сразу вижу… После войны в наших краях прибалтов много было, высланных… Мы их фашистами называли…
— Ну не все же они были фашистами…
— Не все, — согласилась мама Санька.
"Так мы с ней и проболтали часов до семи.