Мне посоветовали записаться на покупку мебельного гарнитура, как это делают все граждане, и не забывать отмечаться в этой, как будут говорить лет через тридцать, «виртуальной» очереди. Естественно, я плюнул на это дело, купил кухонный стол, четыре табуретки и заказал доставку от магазина. Обещали завтра к вечеру привезти.
Даже в те времена, когда был относительно честным предпринимателем, жаждой приобретательства я не страдал — покупал только то, что действительно нужно. После центрального универмага я отправился в кафе, чтобы перекусить.
Он стоял ко мне спиной, поэтому я его не узнал. И только когда подошел поближе и водрузил на столешницу поднос, понял, что этот мужик с одутловатым лицом и набрякшими под глазами мешками мне знаком.
— Где-то я тебя видел, — сообщил он мне.
— У Митрофаныча дома познакомились, — напомнил я. — А потом я у тебя ночевал… И после тоже виделись.
— Да что-то такое смутно… — пробормотал он и добавил: — Выпьешь?
И Третьяковский вынул из кармана некогда дорогого, а сейчас изрядно обтрепанного пальто, чекушку.
— Нет, — покачал я головой, отхватывая полпирожка. — У меня занятия в школе…
— А-а, — кивнул он. — Ты же этот… Спортсмен… А я — писатель… «Сермяжная правда»… Роман о восстании Разина… «Проныра — река трудовая».
— Да, — признался я. — Первый абзац в «Сермяжной правде», у тебя дома.
— Издеваешься? — со слезой в голосе спросил Третьяковский. — Художника обидеть может каждый…
— Брось, Миний Евграфович! — сказал я. — Еще прочитаю. Сразу после собрания сочинений Диккенса…
— Диккенс… — хмыкнул он, выливая остаток содержимого чекушки в свой захватанный стакан.