Икар подошел, представился, показал документы. Придумал на ходу, что разыскивает преступника, расспрашивал, не видели кого-то похожего. Компания напряглась, перестала смеяться, от магнетического прищура Баилова всем стало неуютно. Но Аня, казалось, не чувствовала угрозы. Она отшучивалась, отворачивалась, не пыталась угодить Икару ответом, чем заводила его еще больше.
– Оставьте имена и телефоны для следствия, – приказал Баилов.
Телефоны оказались только у двоих. Высокого парня с ежиком на голове и (о, счастье!) у Бархатовой.
– Где вы живете? – спросил он студентку.
– На Большой Калужской [20], рядом с институтом, – ответила она. – А вы?
Все засмеялись. Аня явно игнорировала важность гэбиста и даже с ним заигрывала.
– Кремлевская набережная, дом один.
– Ого! Шутите? Может, позовете в гости? – Аня флиртовала.
– Позову. Если испечете мне пироги.
– Я не умею. У нас для этого есть домработница, – Бархатова опустила опахала ресниц.
– Да-да, она у нас дочка академика, – ввернул тот, что с ежиком.
– Ну значит, придется вас научить.
"Дальше он включил внутренний секундомер. И хотя речь шла о двух месяцах студенческой практики, в каждом мгновении жизни Икара уже присутствовала роскошная необъезженная кобылица.
Баилов ревновал ее ко всем прыщавым однокурсникам, включая «ежистого», волновался, не обожгла ли она свои ножки о пламя ночного костра, не отбила ли пальчики острым кайлом, долбя горные породы, не ужалена ли слепнем, не покусана мошкарой.
По своим каналам он узнал, что папа Ани – академик-филолог Николай Петрович Бархатов, по совместительству писатель, а мама Натали Автандиловна – пианистка из Гнесинки. Есть еще бабка по матери Мгела Мгеридзе – каких-то княжеских грузинских кровей и два человека прислуги – кухарка и уборщица. Кроме московской квартиры, у богемной семьи – дача в Переделкино.
Все это Икара абсолютно устраивало. Он хоть и жил напротив Боровицких ворот Кремля – но за душой не имел ничего.
Хозяйка носила звучную еврейскую фамилию Айзенберг. Никто не знал ее имени, поэтому ласково обращались «Азя».