Это такая симбиотическая связь, которая создает одну и ту же программу поведения. К Головкину, кстати, приходила мать, когда его уже приговорили к смертной казни. Не возникло у нее отторжения. Вот такая звериная…
– Любовь?
– Даже не любовь – это такой механизм привязанности. Она тоже носит патологический характер. Критики нет, мышление не работает. Вообще, есть масса вещей, которые не исследованы, непонятны…
– Виктор Викторович, что для маньяка важно?
– Власть. Контроль. Давление.
– А видеть муки жертвы?
– Это дополнительный бонус, который, собственно, и позволяет реализовать и власть, и давление, и контроль.
– Секс – это как раз инструмент реализации власти и давления?
– Может быть, но не у всех.
Как может формироваться маниакальное влечение? Во-первых, фиксация на первых детских каких-то нереализованных мотивах. «Лолиту» читали? Главному герою было семь–восемь лет, когда он испытывал любовь к своей ровеснице. Потом она уезжает, умирает. А у него осталось сильнейшее, эмоционально насыщенное незавершенное действие.
Если гусенку, после того как он вылупился, показать какой-то неодушевленный объект, он считает его своей матерью и идет за ним. И для Гумберта сексуальный объект – это то незавершенное действие. А когда Лолита взрослеет, он теряет к ней интерес, потому что она выпадает из этого запечатления.
Второй вариант – человек сам становится жертвой (буллинга, издевательств и т. д.). А дальше это может вылиться в месть, в эскалацию насилия. Снова возвращаюсь к Фишеру.
– Но почему не все перенесшие насилие становятся маньяками?
– Наверное, все зависит от психологических защитных механизмов. Их много: рационализация, вытеснение, интеллектуализация и другие.
– В годы Советского Союза было больше маньяков, чем сейчас? И как вообще общество и состояние в государстве влияют на них?
– Маньяки были всегда. Но эти дела были под грифом «секретно». На мой взгляд, есть некоторые вещи, которые должны быть табуированы для публикации.