Все мое! Кайф какой!
Тяну воздух у розового ушка, спрятанного в волосах, и чуть ли не рычу от возбуждения. Нифига спорт не помог! Хочу ее, сил нет, как!
— Катя… — хриплю я, втискивая в себя аккуратную попку, — пошли в комнату, а? Ну пошли…"
"— С ума сошел, — бормочет она, неловко пытясь выкарабкаться из моих рук, — в третий раз кашу грею уже… И кофе давно остыл…
— Похрен на кофе… Кать… Хочу тебя… — чуть толкаюсь в нее бедрами, кусаю за шею, уже вполне серьезно, но Катя сопротивляется, вцепляется в мои запястья в тщетной попытке прекратить нападение.
— Ник… Ну ты что? Ну, кофе… Ай!
Последний возглас звучит жалко и горячо, и я только усиливаю напор пальцев, уже забравшихся под резинку штанишек и попавших прямо туда, куда нужно.
Она обжигающе влажная, и я, поняв, что все это время меня тупо наебывали с капризами и совершенно неактуальной заменой секса на кофе, рычу уже раздраженно и рывком дергаю Катю к себе, второй рукой стягивая с задницы легкие домашние штаны.
Она тут же, словно только этого и ждала, прогибается в пояснице и , в противовес своим же действиям, стонет обиженно:
— Ни-и-и-к… Ну ты что-о-о?.. Ник… Ах…
Вхожу рывком, по влаге и сразу в манящую тесноту, послушно обхватившую меня так, что становится понятно: много ей не потребуется.
Прихватываю за пучок волос, тяну на себя, выгибая Катю, словно упругий лук, и рычу в ушко злобно:
— Нафига притворяться? Хочешь ведь! Хочешь? Да?
Начинаю жестко двигаться, вынуждая ее сильнее хвататься за обшарпанные края столика.
Катя хаотично двигает руками, успев только выключить многострадальную овсянку, а затем сжимает пальцы на кромке стола, судорожно выдыхает на каждое мое жесткое движение, стонет и выгибается получше любой танцовщицы гоу-гоу.
Я отпускаю ее, куснув напоследок в шею, берусь за бедра и принимаюсь натягивать на себя в диком, жестоком ритме, отрываясь за недолгое, но такое мучительное воздержание и ее нелепые отмазки про завтрак.
Какой, к херам, завтрак, когда так прет? Причем, обоих прет ведь, может, ее еще и похлеще, чем меня.