Имя потерпевшего – Никто

Собрать как можно больше сведений, при этом постараться никому не мозолить глаза и не вызывать подозрений. Конечно, лучше было бы это делать оперативникам, у них и опыта побольше, и возможностей. Но оперативников привлекать нельзя, можно попасть как раз на того, кто заинтересован. А если и не заинтересован, то может рассказать кому-то, информация уйдет, и пиши пропало. Главное – Чудаев. Он единственный, с кем Татьяна делилась сомнениями по поводу Гольдич, и, значит, он единственный, кто может что-то заподозрить. Пока единственный.

И надо сделать все возможное, чтобы болото не всколыхнулось. Именно поэтому она и не допрашивала сегодня Сурикова. Кому интересно – пусть знают, что у нее и других забот по горло. А Суриков ей вовсе не нужен.

* * *Сегодня его на допрос не вызывали. Почему? Странная какая-то эта тетка-следователь. Спросила вчера про доверенность, в протокол записала и отпустила его, как будто ничего особенного и не произошло. А может, и правда ничего особенного? Может, зря он боится?

Нет, все-таки что-то тут не так.

Ведь смысл был в том, чтобы про эту доверенность никто не узнал, тогда получится, что он не убивал Софью. Зачем убивать, если он все равно квартиру не получит?

А как же… Ведь если следовательша узнала про доверенность, значит, теперь ему убийство Софьи точно припаяют. Как же так? Ничего не понятно.

Ах, была бы рядом бабка Софья! Не хватает у него мозгов разобраться, а она бы быстро все просекла. У нее не только ум, у нее и чутье было – будь здоров!

…Несмотря на слабое сердце, во всем остальном Сергей Суриков был нормальным здоровым молодым мужчиной.

И природа, как водится, стала брать свое. Но заводить романы ему было не с кем, на девушек нужны деньги, да и одеваться надо поприличнее, а откуда приличные шмотки взять, если живет он на зарплату грузчика? Спасибо Софье, она давно к экономии приучена, четверть века на пенсию живет, так что из тех продуктов, которые он покупает, кормит его от пуза. А насчет шмоток и разговора быть не может.

Конечно, можно найти какую-нибудь шалаву, вроде тех, с которыми раньше имел дело, но они Сурикову уже поперек горла стояли.

Грязные, пьяные, глупо хихикающие девки, готовые отдаться кому угодно за горсть таблеток или ампулу. Сейчас он уже не понимал, как ему это могло нравиться.

Но если шалавы отпадали, то оставались только женщины, работающие в универсаме. Их было много, всех возрастов и типов внешности. И с ними можно было поладить, не прилагая особых усилий и не тратя денег на ухаживания.