Когда настала его очередь, он поднялся с места, извинился за свои действия, признался, что нарушил закон, и выразил готовность незамедлительно вернуть Карпинацию все записи. Но сначала, сказал Цицерон, ему хотелось бы прояснить одну маленькую подробность, которую он не понял. Подняв над головой одну из восковых табличек, он громко спросил:
— Кто такой Гай Верруций?
Карпинаций, на лице которого только что цвела счастливая улыбка, пошатнулся, словно получил в грудь стрелу, выпущенную с близкого расстояния.
— И вот еще что, — продолжил Цицерон все тем же медоточивым голосом, обращаясь к Карпинацию, — этот человек, с которым ты заключил столько сделок, не значится в твоих записях до того времени, пока на Сицилии не появился другой — почти полный его тезка.
Карпинаций беспомощно посмотрел на Метелла, но тут кто-то прокричал:
— Такого человека нет! На Сицилии никогда не было человека по имени Верруций! Это Веррес!
После чего все собравшиеся на форуме принялись повторять нараспев:
— Это Веррес! Это Веррес!
Цицерон воздел руки над головой, призывая к тишине.
— Карпинаций утверждает, что вывозить записи из провинции запрещено, и с точки зрения буквы закона он прав. Но нигде не говорится о том, что я не имею права вывезти копии этих записей, если они точны и должным образом заверены.
В воздух взметнулся лес рук. Метелл попытался восстановить тишину, но его слова потонули в хоре голосов, принадлежавших приверженцам Цицерона.