Однако Цицерон не верил, что в этой круговой поруке нельзя найти брешь.
— Мы имеем дело не с древним сословием римских всадников, — кричал он в приступе бешенства, что случалось с ним крайне редко, — а с отребьем, с раздатчиками взяток! Вы уж как-нибудь сумеете найти в их рядах предателя, который за хорошие деньги не побоится выдать даже такого высокородного и могущественного мастера подкупа, как Красс!
К этому времени (по-моему, дело было в июне, за месяц до консульских выборов) все уже почувствовали, что происходит нечто странное.
Предвыборные битвы обещали быть как никогда жаркими — хотя бы потому, что в тот год кандидатов было на удивление много. Тремя наиболее вероятными победителями считались Цицерон, Катилина и Гибрида, затем шли заносчивый и неприятный Гальба и глубоко религиозный Корнифиций. Ровным счетом никаких надежд на избрание не было у толстого Кассия Лонгина, бывшего претора, и Гая Лициния Сацердота, который наместничал в Сицилии еще до Верреса и был на десять лет старше своих соперников.
Последний относился к числу тех кандидатов, которые заявляют о своем участии не из желания победить, а чтобы, по их словам, «поднять ставки». «Никогда не доверяйте человеку, утверждающему, что ему не нужна высокая должность, — говорил Цицерон, — ибо он — самый тщеславный из всех».
Понимая все это, взяткодатели суетились как никогда. По этой причине некоторые кандидаты вынудили первого консула Гая Марция Фигула внести на рассмотрение сената драконовское законопредложение, направленное на борьбу с подкупом избирателей, которое тут же прозвали Фигуловым законом.
Попытка кандидата дать взятку и до того считалась незаконной, а теперь преступлением собирались признать и согласие избирателя принять эту взятку."
"Когда речь дошла до обсуждения, консул первым делом обратился к кандидатам и попросил их по очереди высказать свое мнение. Сацердот, старший из всех, первым взял слово и отозвался о предложении с лицемерным восторгом. Я видел, как морщится Цицерон, выслушивая все эти избитые выражения.
Гибрида, как и следовало ожидать, высказался против. Внимая его бормотанию, как всегда незапоминающемуся, невозможно было поверить в то, что отец этого человека был когда-то самым востребованным защитником Рима. Гальба, которого не избрали бы при любом раскладе, воспользовался этой возможностью, чтобы снять свою кандидатуру: он надменно заявил, что «невелика честь участвовать в этих грязных играх» и он не желает «осквернять память своих предков».
