Я не верю, что столь подробная запись могла быть сделана рукой человека…
— Он мог все это запомнить, — стал протестовать Катул. — Дешевые трюки, подобные тем, которые показывают бродячие фокусники на городских площадях.
— А последнюю часть? — проговорил Лукулл. — Прочитай последнее, что сказал твой хозяин.
Я пробежал пальцем по тексту и, найдя нужное место, прочитал последние слова Цицерона:
— …Хотя вы никогда не входили в число моих друзей. Я также продемонстрировал свое мужество, когда сегодня в сенате вступил в открытое противоборство с этими преступниками.
Исаврик присвистнул, а Гортензий кивнул и сказал что-то вроде: «Я же вам говорил!» На это Метелл ответил:
— Должен сказать, что это кажется мне довольно убедительным.
Катул молча смотрел на меня.
— Вернись, Цицерон, — поманил моего хозяина Лукулл, — я тоже удовлетворен. Записи подлинные. Давай пока не станем выяснять, кто кому больше нужен, и будем исходить из того, что сейчас мы нужны друг другу в равной степени.
— А я все равно не убежден, — пробурчал Катул.
— Тогда позволь мне убедить тебя всего одним словом: ЦЕЗАРЬ! Цезарь, за которым стоят золото Красса, два консула и десять трибунов.
— Полагаешь, мы действительно должны разговаривать с этими людьми? — вздохнул Катул. — Ну ладно, с Цицероном — допустим, но ты, — фыркнул он в мою сторону, — нам точно не нужен. Я не желаю, чтобы это существо с его фокусами приближалось ко мне даже на милю, не хочу, чтобы оно слушало наши разговоры и записывало их с помощью своих адских каракулей. Ни одно слово, прозвучавшее здесь, не должно покинуть эти стены.
После недолгих колебаний Цицерон неохотно согласился и, бросив на меня извиняющийся взгляд, сказал:
— Хорошо.
У меня не было оснований обижаться. В конце концов, я был всего лишь рабом — чем-то вроде третьей ноги своего хозяина, «существом», как назвал меня Катул. И все же я не мог не чувствовать обиду. Зажав дощечки под мышкой, я прошел через длинную анфиладу залов, каждый из которых был посвящен тому или иному божеству — Венере, Меркурию, Марсу, Юпитеру.