С этими словами Цицерон спустился в зал, сопровождаемый ликторами.
В Риме наступило замешательство. Цицерон направился прямо домой и занялся выяснением того, что конкретно сказал Катилина, — рассылал писцов и посыльных к тем, кто мог что-нибудь сообщить. Мне было велено привести Курия из его дома на Авентинском холме. Сначала его слуга отказался впустить меня — сенатор никого не принимает, объяснил он, — но я велел сообщить, что прибыл от Цицерона, и меня впустили. Курий находился в полном расстройстве, снедаемый страхом перед Катилиной и одновременно — боязнью быть обвиненным в убийстве консула.
Он рассказал, что там собрались все сторонники Катилины: одиннадцать сенаторов, включая его самого, полдюжины всадников, из которых он назвал Нобилиора, Статилия, Капита и Корнелия, а также бывший центурион Манлий и десятки мятежников из Рима и со всей Италии.
— С того времени, как кучка могущественных людей целиком захватила власть в государстве, цари и тетрархи — их постоянные данники, народы и племена платят им подати, мы, все остальные, деятельные, честные, знатные и незнатные, были чернью, лишенной влияния, лишенной авторитета, зависевшей от тех, кому мы, будь государство сильным, внушали бы страх.