Так исчез единственный источник достоверных сведений из первых рук.
В конце месяца Цицерон решил еще раз рискнуть своим добрым именем и вновь напомнить о заговоре в сенате. Это обернулось провалом. «Мне сообщили…» — начал он, но дальше ему говорить не дали. Именно с этими словами: «Мне сообщили» — он уже дважды обращался к сенату по поводу Катилины, и они стали нарицательными. Зеваки на улице кричали ему вслед: «Смотрите, смотрите! Вон идет Цицерон. Ему уже сообщили?» И вот опять консул использовал их. Он слабо улыбнулся и притворился, что ему наплевать, но, конечно, это было не так.
Когда над вождем начинают постоянно смеяться, он теряет влияние, и это означает его конец как государственного деятеля. «Не выходи без своей брони!» — крикнул кто-то, когда Цицерон покидал здание сената, и весь зал зашелся от хохота. Вскоре после этого хозяин заперся у себя в комнате для занятий, и я не видел его несколько дней. Он проводил больше времени с моим помощником Сосифеем, чем со мной. Странно, но я ревновал.
У него была еще одна причина для грусти, о которой никто не догадывался, и он очень расстроился бы, если бы кто-нибудь догадался.
В октябре его дочь должна была выйти замуж. Однажды он сказал мне, что это событие его ужасает. Не то чтобы ему не нравился жених, молодой Гай Фруги из семьи Пизонов; наоборот, Цицерон сам устроил помолвку за несколько лет до этого, чтобы обеспечить поддержку Пизонов на выборах. Просто он так любил свою маленькую Туллию, что сама мысль о расставании была ему ненавистна.
Накануне свадьбы Цицерон увидел, как она пакует свои детские игрушки (согласно обычаю), на глазах у него выступили слезы, и ему пришлось выйти из комнаты. Ей было всего четырнадцать. На следующий день состоялась церемония в доме Цицерона, и мне оказали честь, пригласив принять в ней участие вместе с Квинтом, Аттиком и целой толпой Пизонов (боги, что это была за странная и мрачная толпа!). Должен признаться, что, когда мать свела Туллию вниз, всю в белом, под накидкой, с убранными волосами и в священном поясе, я сам расплакался.
Я и сейчас плачу, когда вспоминаю ее детское лицо, такое торжественное, когда она произносила простую древнюю клятву, имеющую глубочайший смысл: «Куда ты, Гай, туда и я — Гайя».
Фруги надел ей на палец кольцо и нежно поцеловал ее. Мы разрезали свадебный пирог и отдали Юпитеру его долю. Потом, на свадебном завтраке, когда маленький Марк сидел на коленях у своей сестры, Цицерон предложил выпить за здоровье жениха и невесты.
