Что же, Катилина? Неужели же ты колеблешься сделать по моему приказанию то, что ты был готов сделать добровольно? И в самом деле, Катилина, что еще может радовать тебя в этом городе, где, кроме твоих заговорщиков, пропащих людей, не найдется никого, кто бы тебя не боялся, кто бы не чувствовал к тебе ненависти?
Цицерон еще долго говорил об этом, а затем перешел к заключительной части.
— Поэтому пусть удалятся бесчестные. Катилина, на благо государству, на беду и на несчастье себе, на погибель тем, кого с тобой соединили всяческие братоубийственные преступления, отправляйся на нечестивую и преступную войну.
А ты, Юпитер, чью статую Ромул воздвиг при тех же ауспициях, при каких основал этот вот город, ты, которого мы справедливо называем оплотом нашего города и державы, отразишь удар Катилины и его сообщников от своих и от других храмов, от домов и стен Рима; а недругов всех честных людей ты обречешь — живых и мертвых — на вечные муки.
Он повернулся и пошел к возвышению. Теперь все вопили: «Убирайся! Убирайся! Убирайся!» Пытаясь спасти положение, Катилина вскочил на ноги, замахал руками и закричал что-то в спину Цицерону.
Но было слишком поздно, и он не обладал нужным умением. Он был разоблачен, унижен и полностью раздавлен. Я разобрал слова «переселенец» и «изгнание», но вряд ли Катилина мог услышать их в этом шуме, а кроме того, от ярости он утратил способность мыслить. Какофония звуков вокруг него усиливалась, а он замолчал и стоял, тяжело дыша и поворачиваясь из стороны в сторону, как корабль, потерявший во время шторма все паруса и стоящий только на якорях.
Потом в нем что-то сломалось, он задрожал и вышел в проход. Квинт и еще несколько сенаторов бросились ему наперерез, стараясь защитить консула. Но даже Катилина был не настолько сумасшедшим: если бы он бросился на своего врага, его разорвали бы на мелкие кусочки. Вместо этого он обвел всех последним презрительным взглядом — в нем отразился вся былая слава республики, которую добывали среди прочих и его предки, — и вышел вон.
Позднее, в тот же день, в сопровождении двенадцати сторонников, которых он назвал своими ликторами, под серебряным орлом, когда-то принадлежавшим Марию, Катилина покинул город и направился в Аррентий, где провозгласил себя консулом."
"В государственных делах не существует окончательных побед — только цепь беспощадных событий, сменяющих друг друга. Думаю, в этом и заключается мой главный вывод.
