Насторожило его другое: Целер выступил в поддержку этого закона, и после завершения заседания хозяин перехватил консула:
— Я думал, ты против того, чтобы Клавдий превращался в плебея.
— Ты прав, но Клавдия пилит меня день и ночь. Закон в любом случае не пройдет, и я надеялся, что мое выступление даст мне хоть несколько недель покоя. Не беспокойся, — добавил он, — если дело дойдет до серьезной драки, я выскажу все, что думаю по этому поводу.
Этот ответ не полностью удовлетворил Цицерона, и он стал думать, как покрепче привязать к себе Целера.
Между тем положение в Дальней Галлии стало неблагополучным: германцы в большом числе — говорили о ста двадцати тысячах — перешли Ренус и расположились на землях гельветов, воинственного племени, которое, в свою очередь, двинулось на запад, вглубь Галлии, ища, где поселиться. Это сильно обеспокоило сенат, и было решено, что консулы должны тянуть жребий: кто станет управлять провинцией, если потребуется военное вмешательство. То была превосходная должность, дававшая возможность прославиться и заработать.
— Ты был рожден патрицием, — заявил он, — и если ты откажешься от преимуществ, положенных тебе по праву рождения, то разрушишь самую суть понятий семьи, крови, наследования и всего, что является основой нашей республики.
Я стоял у дверей, когда Целер сделал это заявление, и увидел на лице Клавдия удивление и ужас.
— Может быть, я и родился патрицием, — запротестовал он, — но не хочу им умереть.
— И все-таки ты непременно умрешь патрицием, — ответил Целер. — Правда, если ты будешь продолжать в том же духе, это случится скорее, чем ты предполагаешь.
Услышав эту угрозу, сенаторы в изумлении зашевелились, и, хотя Клавдий пытался что-то возразить, он, видимо, понял, что его надежды стать плебеем — и таким образом трибуном — в ту минуту обратились в прах.
Цицерон был очень доволен. Он совсем перестал бояться Клавдия, который по глупости не упускал возможности уколоть хозяина. Мне хорошо запомнился один случай, который произошел вскоре после этого заседания.