И получит он их не на один год, а на пять лет!
— Но провинции всегда распределялись сенатом, а не народом! — запротестовал Цицерон. — Пять лет! Наше государственное устройство разлетится вдребезги!
— Цезарь так не считает. Он сказал мне: «Что плохого в том, чтобы доверить выбор народу?»
— Но это не народ! Это толпа, которой Ватиний вертит как хочет!
— Так вот, — продолжил Помпей, — теперь ты, может быть, поймешь, почему я согласился сегодня понаблюдать за небом. Конечно, мне стоило бы отказаться.
— Могу я рассказать об этом кое-кому из своих друзей? Иначе они могут подумать, что я лишился твоей поддержки, — спросил Цицерон, в отчаянии схватившись за волосы.
— Если это надо — только в строжайшей тайне. Еще можешь сказать им — и Авл тому свидетель, — что с Марком Туллием Цицероном ничего не случится, пока в Риме живет Помпей Великий!
По дороге домой Цицерон был очень задумчив и все время молчал.
Я боялся встречи с Клавдией — вскоре она, вслед за братом, сменила имя и стала Клодией, — но ее нигде не было видно. Целер в одиночестве сидел в триклинии и обгладывал ножку холодного цыпленка.
— Это что же, у меня будет Дальняя Галлия, где идет настоящая война, а у него — Ближняя, где ничего не происходит, и все же каждый из нас получит по два легиона?
— Вот именно. Только он будет управлять провинцией в течение всего люстра, а ты сдашь свою через год. И можешь быть спокоен, вся слава достанется Цезарю.
— Его надо остановить! И не важно, что они втроем управляют республикой, — нас многие сотни! — зарычал в ярости Целер, потрясая кулаками.
— Совсем необязательно расправляться со всеми тремя, — тихо произнес хозяин, присев к Целеру на ложе. — Достаточно и одного. Ты слышал, что сказал Помпей. Если мы каким-то образом сможем разобраться с Цезарем, мне кажется, Фараон не будет сильно огорчен. Помпея волнует только его достоинство.