— Переезд этот явился для юноши причиной всех бед, вернее, всех пересудов, ибо Клодия — женщина не только знатная, но и всем знакомая; о ней я не стану говорить ничего, кроме самого необходимого, чтобы опровергнуть обвинение.
Цицерон помедлил, чтобы предвкушение собравшихся возросло.
— Как многим из вас известно, я нахожусь во враждебных отношениях с мужем этой женщины…
Он остановился и раздраженно щелкнул пальцами.
— С братом ее, хотел я сказать, — постоянная моя обмолвка.
Цицерон превосходно выбрал время для своего высказывания, и по сей день даже те, кто ничего больше не знает о Цицероне, приводят эту шутку.
Почти все в Риме рано или поздно становились жертвами высокомерия Клавдиев, и, когда их стали высмеивать, невозможно было удержаться от хохота. Стоило видеть публику, и присяжных, и даже самого претора в эту минуту!
Теренция в замешательстве повернулась ко мне:
— Почему все смеются?
Я не знал, что ответить.
Когда порядок был восстановлен, Цицерон продолжил угрожающе-дружелюбным голосом:
— Я никогда не находил нужным враждовать с женщинами, а особенно с такой, которую все всегда считали скорее всеобщей подругой, чем чьим-либо недругом.
И тут, к явному ужасу Клодии, Цицерон двинулся к ней. Он улыбался и протягивал руку, приглашая ее выбрать, — словно тигр, играющий со своей добычей. Затем оратор остановился в каком-нибудь шаге от нее.
— Ведь если мне придется говорить в прежнем жестком духе и тоне, то надо будет вызвать из подземного царства кого-нибудь из тех древних бородачей — пусть бы он ее выбранил…
Я часто размышлял, как в тот миг должна была повести себя Клодия, и, хорошенько подумав, решил, что лучше всего было бы посмеяться вместе с Цицероном… Попытаться завоевать расположение толпы театральным жестом, показав, что она воспринимает шутку как должное.
Цицерон пожал плечами:
— Итак, пусть восстанет перед ней кто-нибудь из этой же ветви рода, лучше всего — знаменитый Слепой[91], ведь меньше всех огорчится тот, кто ее не увидит.