Милон предложил, чтобы он спустился на форум в закрытых носилках и подождал где-нибудь в стороне, возвращая себе душевное равновесие, пока не придет его время говорить. Именно это мы и попытались сделать. Помпей по просьбе Цицерона предоставил ему телохранителей на время суда, и они оцепили часть рощи Весты, никого туда не пуская, пока оратор лежал под толстым вышитым балдахином и пытался удержать в памяти свою речь, время от времени наклоняясь вбок и оскверняя священную землю, — его по-прежнему тошнило.
Когда мы вошли на форум, стоял ужасающий шум; солнечный свет, отражавшийся в доспехах и щитах солдат, слепил глаза. Клодианцы встретили Цицерона насмешками и глумились над ним все громче, когда он пытался заговорить. Беспокойство оратора было настолько очевидным, что он почти признал его в начале речи: «Судьи, я испытываю постыдную дрожь, начиная защиту храбрейшего мужа, но так оно и есть» — и приписал это искаженному порядку разбирательства: «Я ищу и не нахожу ни обычаев, принятых на форуме, ни облика прежнего суда»[104].
К сожалению, жалобы на правила состязания — всегда верный признак того, что человек предвидит свое поражение. Цицерон привел несколько впечатляющих доводов: «Предположим, судьи, я мог бы убедить вас оправдать Милона, но только при условии, что Клодий снова вернется к жизни… К чему все эти испуганные взгляды?» — но любая речь хороша лишь настолько, насколько хорошо ее исполнение.
"Днем или двумя позже Милон, удивительно веселый, отбыл в Массилию — город в Южной Галлии. Отъезд его был поступком гладиатора, знающего, что рано или поздно он проиграет, и благодарного судьбе уже за то, что прожил так долго. Цицерон пытался загладить свою вину, опубликовав речь, которую произнес бы, если бы его не одолела тревога.