— Ты помнишь, что распродажа была устроена с тем, чтобы ты получил все за бесценок, а потом продал и отдал выручку Фавсте?
Филотим, пухлый как никогда и уже истекавший потом на летней жаре, раскраснелся еще сильнее и, запинаясь, начал говорить, что не может припомнить все подробности: это было больше года назад. Он должен свериться со своими счетами, а счета остались в Риме.
Цицерон воздел руки:
— Брось, приятель, ты должен помнить! Это было не так уж давно. Мы говорим о десятках тысяч. Что стало с ними?
Но его собеседник твердил одно и то же: ему очень жаль, он не может припомнить, надо проверить.
— Я начинаю думать, что ты прикарманил деньги, — заявил Цицерон.
Но Филотим все отрицал.
Внезапно Цицерон спросил:
— Моя жена об этом знает?
При упоминании о Теренции ее управляющий чудесным образом преобразился. Он перестал ежиться, намертво замолчал и, сколько Цицерон ни нажимал на него, отказывался произнести хоть слово. В конце концов Цицерон велел ему убираться с глаз долой. После того как Филотим ушел, он сказал мне:
— Видел, какая дерзость? Как он защищает честь госпожи! Он будто считал, что я недостоин произнести имя собственной жены.
Я согласился, что это просто удивительно.
— «Удивительно» — самое верное слово, — мрачно проворчал Цицерон. — Они всегда были близки, но с тех пор, как я отправился в изгнание…
Он покачал головой и не договорил до конца. Я ничего не ответил: любое замечание прозвучало бы неприлично. До сего дня я не знаю, справедливы ли были подозрения Цицерона.
"За месяц до окончания своих наместнических полномочий Цицерон в сопровождении ликторов отправился обратно в Рим, взяв с собой меня и сына с племянником и оставив провинцию на своего квестора.
Он знал, что может столкнуться с осуждением за то, что преждевременно оставил свои обязанности и вверил Киликию человеку, который был сенатором первый год, но рассудил так: поскольку правление Цезаря в Галлии вот-вот закончится, у большинства людей на уме будут дела посерьезней.