Империй. Люструм. Диктатор

Но теперь республика пропала…

Он помолчал, оглядевшись по сторонам, — никто не спорил с ним."

"— Теперь, когда наша республика пропала, — тихо повторил Катон, — даже я считаю, что заставлять кого бы то ни было разделять несчастье вместе с ней — бессмысленно и жестоко. Пусть те, кто желает продолжать бой, останутся здесь, и мы обсудим, как быть дальше. А те, кто желает устраниться от борьбы, пусть покинут наше собрание — и никто да не причинит им вреда!

Какое-то время все оставались на местах, а потом Цицерон очень медленно встал.

Он кивнул Катону, зная, что тот спас ему жизнь, повернулся и вышел, расставшись с храмом, с делом сената, с войной и с публичной жизнью.

Цицерон боялся, что его убьют, если он останется на острове, — Гней или один из его товарищей. Поэтому мы уехали в тот же день. Плыть обратно на север было нельзя: берег мог оказаться в руках врага. Мы медленно двигались на юг и спустя несколько дней прибыли в Патры — портовый город, где я жил во время своей болезни.

Как только корабль причалил, Цицерон с одним из ликторов послал весточку своему другу Манию Курию, сообщив, что мы здесь. Не дожидаясь ответа, мы наняли носилки и носильщиков, чтобы нас и нашу поклажу доставили в дом Курия.

То ли наш ликтор заблудился, то ли его соблазнили таверны Патр — с тех пор, как мы покинули Киликию, все шесть ликторов со скуки принялись пить как лошади. Как бы то ни было, мы появились на вилле раньше нашего посланника — и узнали, что Курий два дня назад уехал по делам.

Но затем услышали в доме голоса беседующих мужчин, звучавшие очень знакомо. Мы переглянулись, будучи не в силах поверить своим ушам, а потом поспешили мимо управляющего в таблинум — и нашли там тесно сгрудившихся Квинта, Марка и Квинта-младшего. Они повернулись, изумленно уставились на нас, и я сразу ощутил замешательство. Я почти не сомневался, что эти трое говорили дурно о нас, вернее, о Цицероне. Должен добавить, правда, что замешательство через мгновение прошло — Цицерон его даже не заметил, — и мы ринулись друг к другу и стали целоваться и обниматься с искренней любовью. Я был потрясен тем, насколько осунулись все трое. Они выглядели затравленными, как и другие выжившие при Фарсале, хотя и старались не показывать этого.

Квинт-старший воскликнул:

— Поразительная удача! Мы наняли судно и намеревались завтра отправиться на Керкиру, услышав, что там собирается сенат.