Империй. Люструм. Диктатор

Цицерон был растерян и подавлен; ему приходилось еще труднее оттого, что Туллия умоляла ничего не говорить до тех пор, пока он не встретится с Теренцией, иначе мать узнает, что это она обо всем рассказала. При этом такая встреча казалась делом далекого будущего. А потом, совершенно неожиданно, когда нам начала досаждать летняя жара, пришло письмо от Цезаря.

Диктатор Цезарь шлет привет императору Цицерону.

Я получил несколько посланий от твоего брата, который жалуется на твою нечестность по отношению ко мне и настаивает, что, если бы не твое влияние, он никогда не обратил бы против меня оружие.

Я переслал эти письма Бальбу, чтобы он передал их тебе. Можешь сделать с ними все, что пожелаешь. Я помиловал твоего брата и его сына. Они могут жить где захотят. Но у меня нет желания возобновлять с ним отношения. Его поведение в отношении тебя подтверждает то предубеждение, которое начало у меня складываться против него еще в Галлии.

Я двигаюсь впереди своего войска и вернусь в Италию раньше, чем ожидалось, — в следующем месяце, высадившись в Таренте.

Надеюсь, тогда нам удастся встретиться, чтобы раз и навсегда уладить дела, касающиеся твоего будущего.

Туллия очень взволновалась, прочитав то, что назвала «прекрасным письмом». Но ее отец втайне был озадачен. Он надеялся, что ему дозволят тихо, без шумихи вернуться в Рим, и с ужасом думал о будущей встрече с Цезарем. Диктатор, без сомнения, повел бы себя достаточно дружелюбно, но его приспешники были грубыми наглецами.

Однако никакая вежливость не могла скрыть сути: Цицерону придется умолять завоевателя, ниспровергшего государственное устройство Рима, сохранить ему жизнь. Тем временем из Африки почти каждый день поступали сообщения о том, что Катон собирает огромное войско, намереваясь и дальше сражаться за республику.

Ради Туллии Цицерон принял жизнерадостный вид — и предался мучительным угрызениям совести, едва она отправилась в постель.

— Ты знаешь, что я всегда пытался идти по правильному пути, спрашивая самого себя, как история оценит мои поступки, — сказал он мне.

 — Что ж, в данном случае я могу не сомневаться в ее приговоре. История скажет, что Цицерона не было с Катоном, среди защитников правого дела, потому что под конец Цицерон стал трусом. О, как же я все запутал, Тирон! Я искренне считаю, что Теренция совершенно права, спасая все, что можно, с потерпевшего крушение судна и разводясь со мной.