После того как Публилия ушла, Цицерон сказал:
— Что ж, похоже, она говорит правду. Я бы и не мечтал об этом, если бы ей была отвратительна сама мысль обо мне. — Он тяжело вздохнул и покачал головой. — Полагаю, лучше довести дело до конца. Но люди отнесутся к этому очень неодобрительно.
Я не удержался от замечания:
— Тебе надо беспокоиться не о людях.
— Ты о чем? — не понял он.
— О Туллии, конечно, — ответил я, удивившись, что Цицерон не принимает ее в расчет. — Что, по-твоему, почувствует она?
Цицерон прищурился на меня в искреннем недоумении:
— А почему Туллия должна возражать? Я делаю это точно так же ради нее, как и ради себя самого.
— Что ж, — мягко сказал я. — Думаю, скоро выяснится, что она непременно будет возражать.
И она возражала. Цицерон сказал, что, когда он сообщил о своем решении, дочь упала в обморок, и пару часов он боялся за нее и за будущего ребенка. Оправившись, Туллия захотела узнать, как он вообще додумался до такого. От нее и вправду ожидают, что она будет звать это дитя мачехой? Что они будут жить под одной крышей?
Цицерона расстроило ее бурное неудовольствие, однако отступать было поздно.
Никто из его детей не присутствовал на свадебном завтраке: Туллия переехала к матери, чтобы быть с ней под конец своей беременности, а Марк попросил у отца разрешения отправиться в Испанию, чтобы сражаться там вместе с Цезарем. Цицерон сумел убедить его, что это бесчестно по отношению к его бывшим товарищам, и вместо Испании Марк, щедро снабженный деньгами, поехал в Афины, чтобы в его тупую голову попытались вбить немного философии.
А вот я побывал на свадьбе, которая состоялась в доме невесты. Кроме меня, единственными гостями со стороны жениха были Аттик и его жена Пилия: она сама была на тридцать лет младше мужа, но казалась матроной рядом с хрупкой Публилией. Невеста, одетая в белое, с заколотыми наверху волосами и со священным поясом, выглядела как изысканная куколка.
После продолжительного праздничного пира все направились к дому Цицерона в угасающем свете дня.