А я зайдя во двор, вдруг понял, что я не могу её держать, я не могу обрекать её на вот это молчаливое существование, когда она будет воспитывать детей, и все на этом. Она не будет жить настоящей жизнью, она не будет радоваться ни приходу мужа домой, ни чему-то либо ещё. И когда я остановился напротив неё, я уже был готов сам отвезти её в аэропорт, купить билеты, сделать все, что угодно, чтобы она заговорила.
А она, всхлипнув, прижала к себе Матвея сильнее и, чуть боком развернувшись ко мне, прошептала:
— Ненавижу тебя, ненавижу тебя.
Я понял, что вот в этом состоянии, в слезах, но в разговоре со мной была моя жена, со мной была Есения, а не тень её, которая месяц ходила, нянчила ребёнка, готовила периодически завтраки по утрам старшему сыну.
Сейчас была моя жена.
— Я никого у тебя не отбираю…
— Я не могу уехать, оставив Тимура. Ты Тимура, у меня отбираешь! Тимура!
Она прижала к себе Матвея ещё сильнее и покачала головой.
— Я не хочу его оставлять, он мой, мой!
— Я знаю он твой, — тихо сказал я, чтобы не удручать ситуацию, не добавлять остроты моменту.
— Тогда почему ты мне не отдаёшь его? Я не могу его с собой забрать, потому что я ему никто. А потом на меня напишут заявление.
— Какое заявление Есения? Что случилось?
— Я в Москву хочу улететь с Матвеем и Тимуром! Я не оставлю их с тобой. Я не отдам их,— произнесла она, отшатываясь от меня, вытирая запястьем слезы.
— Хорошо, — я был готов ей в этот момент дать все, что угодно, сделать все, что угодно, только бы, чтобы она пришла в себя, очнулась ото сна.
— Хорошо?— Недоверчиво спросила Есения, и в её глазах промелькнула осознанность. — Ты отдашь мне Тимура? — Шёпотом спросила она.
Я кивнул.
— Да, я отвезу вас в аэропорт, сам посажу на самолёт. В столице вас встретит человек, пока вы будете в дороге, я сниму квартиру. Если ты хочешь уйти от меня, но не можешь, потому что тебя держат дети, то я готов отдать тебе все.
У Есении сильнее задрожали губы.
Она покачала головой.
— Зачем ты так сделал? Зачем? Зачем ты разговаривал с Аликом? Зачем ты? Зачем ты не дал мне услышать, что ты ни с кем не спал? Зачем?
— Еся девочка моя… — она хотя бы говорила. Она высказывала претензии, а не сидела мёртвой, как в тот день в палате, когда я во всем признавался.
— Не надо меня трогать, — хрипло произнесла она. И сделала шаг по хрустящему снегу назад.