А я повалил её на кровать, прижал к себе, обнял так сильно, как только мог, чтобы она просто поверила в то, что никогда ничего с ней не случится. Я не позволю, не позволю.
Я целовал тонкую кожу, под которыми бились хрустальные нити вен. Есю выгибало дугой, она шептала:
— Как же ты мог, как же ты мог?
— А я не мог Еся, я не мог, — выдыхал, я хрипло стараюсь убрать с лица её волосы. — Не мог, не мог, я тебя ждал, я к тебе хотел, я с тобой хотел.
И тогда Еся заходилась в новой волне слез и это была самая длинная ночь в году.
"Ночь, когда звучали обвинения, когда звучали самые искренние признания и на самом деле люди правы, что не в храме, не в церкви, не в мечети звучат самые искренние слова любви, самые искренние слова любви звучат в тишине ночной. Где крепко повязаны между собой боль, отчаяние, любовь.
Я тогда искренне, обнажая душу, сдирая с себя все оковы, шептал на ухо жене.
— Я не мог тебя предать, я никогда не хотел этого, я знаю, что я поступал дерьмово. Но я боялся, если что-то изменится, если ты второй раз переживёшь тот ужас, который был тогда, я себе этого не прощу.
Я клялся всеми богами, я признавался раз за разом.
— Я тебя за эти две недели перед родами буду ненавидеть всю жизнь…
— Ненавидь, — отвечал я, стоя на коленях перед кроватью. — Ненавидь, главное не будь ко мне равнодушна.
Я не знал, что можно ещё сказать, и поэтому ложился рядом, обнимал её со спины, старался сам укачать.
И самое страшное время перед рассветом, когда тьма, особенно густая, а в ветвях деревьев прячутся монстры, которые сквозь тени проползают в комнату, Есения, подрагивая от всхлипов, шептала:
— Если бы я все знала наперёд, ничего бы не случилось, если бы ты мне что-то объяснил, ничего бы не произошло.
И тогда, в истерике, в какой-то лютой, неосознанной, животной, от страха, от отчаяния трясло меня.
Я рычал, старался сдержаться, закусывал губы до крови. И просто признавался ей в том, что она самая.
— Прости меня, прости меня христом богом, прошу, прости.