Единственная разница между нами и Эвансом Кристом заключается в том, что он действовал исходя из алчности и жажды власти. Мы, напротив, действовали в интересах нашей семьи. Нашей настоящей семьи. Эванса мало заботит жена и Майкл. Ему наплевать на всех нас. Я против того, чтобы он приближался к Мэдсу и Ивару.
Майкл неторопливо кивает, смотря куда-то на стол.
– И я не хочу брать его фамилию, – добавляю я.
Он замирает, медленно поднимая глаза.
Знаю, Майкл, наверное, чувствует себя мишенью на этом собрании, однако я должна высказаться, и чем раньше, тем лучше.
Несмотря на его вздымающуюся и опадающую в размерном ритме грудь, он явно чертовски взбешен.
– Я хочу, чтобы ты носила ту же фамилию, что и твои дети.
– Так и будет.
Мое сердце бешено колотится, потому что я не хочу причинять ему боль, но не могу уступить в данном вопросе. Я много думала об этом. Почему я должна менять фамилию? Кто вообще придумал это правило? Мой отец был хорошим человеком, у которого не осталось сыновей, способных продолжить его род.
Мои последние слова повисают в воздухе. За столом никто не дышит. Майкл сверлит меня взглядом; его глаза сверкают от нарастающей ярости. Знаю, я многого прошу. Он родился с фамилией, которую будет носить на протяжении всей своей жизни, и не обязан ее менять.
Однако я тоже свою не поменяю.
Мы скованы в немом противостоянии. Вероятно, потому, что понятия не имеем, что еще сказать.
– Лад-но, – запинаясь, произносит Кай. Его взгляд мечется между нами. – Мы… вернемся к этому вопросу позже.
Все ерзают на своих местах. Майкл отказывается разорвать зрительный контакт, поэтому я иду хотя бы на такую уступку и отворачиваюсь первой.
– Уилл… – продолжает Кай, сменив тему. – Что нам известно?
Миша выпрямляется.
– Последнее сообщение я получил от него несколько месяцев…
– Забудь о сообщениях, – заявляет Кай, оглядев собравшихся.
– Тринадцать месяцев назад.
Услышав шепот Дэймона, мы поворачиваемся к нему. Он перекатывает между пальцами незажженную сигарету.
– И двенадцать дней, – добавляет Алекс. – Уилл звонил по видеосвязи.
Тринадцать месяцев. Я медленно, усиленно моргаю. Тринадцать гребаных месяцев.
– Мы можем исключить вариант его смерти, потому что его родители не беспокоятся, – говорю я.