Развеселый алкоголик, он мало заботился о впечатлении, которое производит на людей, одевался будто на слет бардовской песни, а хирургический костюм всегда был чудовищно измят, несмотря на то что сестра-хозяйка этот костюм каждый раз тщательно наглаживала (Зиганшин видел это собственными глазами, иначе не поверил бы).
Познакомившись с Зиганшиным, Сережкин стремительно перешел с ним на «ты» и, рассказывая о своей работе, употребил несколько нехороших слов, извинился, мол, медицина без мата – что врач без халата, и продолжил в том же духе.
Ради интереса Зиганшин посетил одно занятие Сережкина с аспирантами и обнаружил, что, не имея специальной подготовки, тем не менее понимает, о чем идет речь, настолько доцент оказался хорошим преподавателем. А то, что подача материала происходит через «твою мать», так это издержки производства…
Он вел научное направление, не входящее в компетенцию заведующего кафедрой, поэтому был самостоятельной «боевой единицей», а не прислужником Царькова, как остальные, и даже профану Зиганшину было ясно, что Сережкин делает вещи мирового уровня.
Доцент не разглагольствовал о высоких материях, как Царьков, и не тратил энергию на создание внушительного образа себя, как Клименко. Он просто работал и, как Левша, за бутылку делал филигранные операции, выполняя которые в любой цивилизованной стране стал бы богатейшим человеком.
Проведя сложнейшее протезирование клапана, Сережкин переодевался в джинсики и драные кеды, накидывал парусиновую ветровку, от старости давно потерявшую свой первоначальный цвет, и бежал к автобусной остановке, не забывая по дороге посетить магазин. «Пойдем на экскурсию «Люби и знай свой край!», – говорил он заведующему отделением Тиглиеву. – Я покажу тебе прекрасное произведение архитектурного зодчества – пивной ларек!» И, убедившись, что рабочий день официально закончен, друзья исчезали.
"Друг Сережкина Тиглиев остался последним кандидатом на роль Человека дождя.