Тут уж надо быть невероятной сволочью, чтобы послать такую женщину подальше, и Зырянов терпел.
Потом он женился на Машеньке, настолько глупой и недалекой женщине, что Оксана не смогла даже возненавидеть ее по-настоящему. Что она украла? Материнство? Но у Черных не было шишки чадолюбия.
Ей нравилось ощущать свою власть над Зыряновыми, нравилось знать, что Гена ненавидит ее, но терпит, потому что иначе придется не только признать себя негодяем, но и объясняться с Машенькой, искренне считающей Оксану доброй, мужественной и самоотверженной женщиной, которой просто немного не повезло.
Нравилось взвинчивать Машенькин невроз, наедине с ней то и дело упоминая, какая Полина была независимая, самостоятельная и бесхозяйственная, не чета нынешней Гениной жене. И что она, Оксана, никогда не верила в Генину причастность к ее исчезновению, и понадобилось все ее красноречие, чтобы убедить папу, не последнего человека в прокуратуре, в том, что Машенькин муж ни в чем не виноват и копать в этом направлении – только тратить силы зря.
Нравилось думать, что, если она только захочет, сможет уничтожить любого члена семьи так, что комар носа не подточит, и оставшиеся будут рыдать у нее на груди и просить утешения.
В свое время Оксана настояла, чтобы крестить детей Зыряновых, и с недавних пор заметила, что Гена с Машенькой стали к ней много ласковее, чем прежде. Ход их мыслей проследить было нетрудно.
Папа умер в две тысячи пятом году, так и оставшись в памяти Зыряновых не последним человеком в прокуратуре, и Оксана осталась вдвоем с очень немолодой мамой в неплохой квартире.
Когда-то они упоили мать Реутова до смерти, получили ее комнату и быстро приватизировали. Оксана по такому случаю даже смоталась к нему в зону и наплела всякой ерунды, мол, лучше пусть они, чем посторонние люди, они-то помнят, что Коля имеет право на свои метры, и по-соседски всегда вернут ему его кусок, а вот если вселится посторонний человек, тут уж без вариантов."
"Когда Коля освободился первый раз, семья Черных, поразмыслив, пустила его жить в бывшую его комнату, рассудив, что он все равно скоро сядет снова и лучше пусть немножко поживет неофициально, чем официально добивается правды по суду.