Только когда наши рты, соприкасаясь, посылают по всему телу чертов ток, закрываю в удовольствии глаза. Соня толкается ко мне, я толкаюсь к ней – вбиваемся друг в друга одномоментно. Морщась, рот в рот шипим, но не делаем ничего, чтобы тормознуть это безумие. Сцепляемся и пережидаем. Секунда, две… И я врываюсь в нее языком. Врываюсь как изголодавшийся дикарь. Слишком долго этот голод нагуливал. Слишком долго, блядь… И теперь, едва ощутив знакомый вкус, тотчас ловлю растиражированный передоз – сразу по всем стратегическим точкам взрывает.
Потрясающе теплая, восхитительно влажная, охуительно вкусная – моя Богданова. Моя. Теперь точно моя.
Я еще только начал ее целовать, а мне уже хочется создать машину времени и, промотав на дни и месяцы вперед, узнать, насколько чертовски головокружительным будет наш сотый и тысячный поцелуи. Потому что уже понял, такая психологическая штука, как привыкание, между нами не срабатывает. Каждый следующий поцелуй с Соней лучше предыдущего.
Лучше, мать вашу… Убийственно лучше. Смертельно. Я почти погиб.
Кружит. Снова меня кружит то удивительное чувство, которому я боюсь давать четкое название. Пусть заворачивает как торнадо. Похрен. Я буду терпеть, кайфовать и молчать.
Блядь… Я готов исчезнуть. Но сначала должен догореть.
Сонино тело вокруг меня, словно ядовитый плющ.
Чувствую ее всю. Чувствую ее всюду. Чувствую аномально.
Каждый миллиметр жжет. Сокращается и пронизывается яростными импульсами.
Я не собираюсь останавливаться, пока эта сила не иссякнет. Но Соня в очередной раз содрогается, ведет по моим плечам ладонями и, проникая глубже в меня, начинает так одуряюще играть языком, что я буквально вынужден заставить себя отпрянуть, чтобы сию секунду не кончить.
– Что-то не так? – шелестит Соня.
Я отступаю настолько, что ей приходится схватиться руками за бортик. Ее ноги покидают мой пояс, выпрямляются и, естественно, не достают до дна.
– Соня… Малыш… – выдаю, задыхаясь.
Абсолютно неадекватно себя веду: то как магнит тянусь к ней, то как противоборствующая сила отталкиваюсь.
В глазах Сони улавливаю тревогу, которой так много, мать вашу, во мне самом. Она тоже боится быть отвергнутой.