Я был расторопный парень в молодости, и руки ловкие были, как у всех моряков. И знал я кучу всего. Все умел делать. Прожил у него три месяца. Не был бы дураком по молодости лет, остался бы навсегда. Он был могущественный вождь. Я бы мог стать королем. Король Людоедских островов!
Он закончил своим визгливым смехом и погрузился в молчание. Странное это было молчание; казалось, он замечает все, что происходит вокруг, и вместе с тем живет какой–то своей обособленной жизнью. Внезапная вспышка воспоминаний, никак не связанных с тем, что говорилось за столом, казалась непроизвольной, словно управляемый невидимым механизмом автомат время от времени выдавал порцию полусвязных фраз.
Разделив трех куриц между семерыми, Фрис удовлетворенно сел на свое место и положил себе вареной картошки.
— Меня всегда привлекала мысль брахманов о том, что человек должен посвятить юность учению, — сказал он, оборачиваясь к доктору Сондерсу, — зрелые годы — обязанностям хозяина дома, а старость — отвлеченным мыслям и размышлениям об Абсолюте.
Он взглянул на Свона, который сидел, ссутулившись, в кресле и усердно объедал куриную ножку, затем на Луизу.
— Недалеко уже то время, когда я освобожусь от обязанностей зрелых лет. Тогда я возьму посох и отправлюсь в путь по свету в поисках познания, которое превыше всякого ума[45].
"Глаза доктора Сондерса последовали за взглядом Фриса и остановились на Луизе. Она сидела в конце стола между юношами. Фред, обычно не слишком красноречивый, сейчас болтал без умолку. Несколько мрачное выражение лица, свойственное ему, когда он был один, покинуло его, и он выглядел прямодушным, беззаботным и очень юным. Свободная живая речь одухотворяла лицо, желание понравиться придавало мягкий вкрадчивый блеск прекрасным глазам.