Большими шагами он вышел в прихожую, натянул куртку и так бахнул дверью, что в подъезде задрожали стекла и на пол с тихим хрустом посыпалась штукатурка.
Он пришел в себя только на Ленинградском шоссе.
Она не хочет его видеть – и прекрасно. Так ему даже проще. Не придется потом привыкать жить без нее.
Он заскрежетал зубами от злости.
Она его выгнала – подумаешь! Он же прав. Он совершенно уверен, что прав!
Или не уверен?
Или все-таки уверен?
Он добавил газ и вылетел на левую полосу.
Пусть посидит там одна и малость остынет.
В гардеробе лежали ее вещи, и каждое утро он даже жмурился от счастья, когда видел их рядом со своими. Он как бы забывал о них и каждое утро вспоминал снова. Ее зубная щетка стояла в ванной вместе с его щеткой в смешной подставке в виде ежика, которую она тоже привезла с собой.
И так славно было завтракать вдвоем, собираясь на работу, путаясь чашками и откусывая от одного бутерброда. Они спешили и иногда по утрам сердились друг на друга, особенно когда ему приходилось подолгу ждать ее в машине, а она все никак не выходила.
Она старалась не засыпать без него, и если случайно засыпала, то всегда просыпалась, когда он приходил, и таскалась за ним по квартире – на кухню и в ванную, – и терла ему спину, когда он грелся в своем любимом кипятке, и даже однажды зачем-то притащила ему в ванну чашку чая.
– Мне показалось, что тебе хочется чаю, – сказала она тогда и улыбнулась робкой улыбкой.
Сердце болело так сильно, что он даже вспотел немного.
Он не сможет без нее жить. Не сможет, как бы ни хорохорился. Куда, блин, он собрался ее отпускать, когда он каждую минуту только и думает, где она и что с ней и как бы ему поскорее ее увидеть?!
Как Сергей Мерцалов…
Андрей вытер лоб.
Он трусит, конечно. Это она правильно сказала. – Всю оставшуюся жизнь он будет отвечать за нее, бояться за нее, ревновать ее, контролировать ее, руководить ею и подчиняться ей.