??????????????????????????
— А ... А что ты рисуешь?
Ответа не последовало.
— Можно посмотреть?
И уже не дожидаясь ответа, шагнула вперед, нагло всматриваясь в его творение. На постели Кирпича лежало с десяток вырванных листов из блокнота на которых было изображено одно и то же лицо. Молодая женщина с высоким пучком на голове, чье лицо обрамляли выбившиеся из причёски прядки волос, смотрела на меня знакомыми глазами. Тот же разрез глаз, тот же глубокий молчаливый взгляд, что не желал рассказывать о своих чувствах, хороня их глубоко в себе каждый новый день.
— Кто это?
Он не обязан был мне отвечать, не обязать потакать моему любопытству и вообще впускать в свою комнату посреди ночи. Однако не заставив меня ждать ответил:
— Мама.
Бесстрастно, без намеков на эмоции, но почему-то пробирающий до самых мурашек. Ведь любой внимательный человек в показном спокойствии мог заметить брешь."
"Ты можешь не признавать, скрывать свою боль от посторонних, от себя. Но правда всё равно будет лезть со всех щелей.
— С ней что-то случилось?
Кирпич ответил коротким кивком головы, не отрываясь от своего занятия.
— Болезнь?
Никакой реакции на мой вопрос. Становилось неловко.
— Она... Умерла? — мой голос дрожал, но почему-то сейчас мне захотелось услышать охотника.
Чушь собачья. И словно читая мои мысли Череп спросил, не поднимая головы:
— И тебе стало? Легче. Когда ты рассказала о сестре?
Соврать - дать надежду. Бессмысленную, но такую желанную, что ноющая боль утихнет в груди и прекратить выть раненным зверем. Сказать правду - продолжать жить и дальше с незримой раной, что никогда не затянется.
Глубокий вдох.
— Нет.
Ну вот, сказала, правду. Кому-то стало легче? От гребанной правды не становится легче. Становится горько, обидно. Но ты готов услышать еe вновь. Ты принимаешь еe какой-то бы она не была. И пытаешься справиться с ней, принять. Попробовать даже жить. Без тени и прикрас. Но так правильно.