Петя и глазом не моргнул, семья спокойно села на теплоход. Через два дня капитан устроил для пассажиров вечером прием. Инна надела красивый вечерний наряд с широкой юбкой, вошла в зал, где веселился народ, хотела направиться к фуршетному столу, но вдруг ее остановила незнакомка и прошептала:
– Дорогая, вам надо вернуться в каюту, позади на юбке огромная дыра.
Инна покосилась на одну из зеркальных панелей, которыми было облицовано помещение, и ахнула. От поясницы до колен юбка распадалась на две части.
Окружающие интеллигентно сделали вид, будто ничего не заметили. Чуть не сгоревшая от стыда Петрова кинулась в каюту, куда вскоре пришел муж и сказал:
– Здорово ты выступила. Весь народ исключительно о твоей жопе судачит.
Инна, понявшая, кто аккуратно подпорол шов юбки, сделав так, чтобы она некоторое время была целой, а потом, при движении, развалилась, не сдержала эмоции:
– Это ты придумал! За что ты меня так ненавидишь?
– А нечего молодым парням на пристани глазки строить! Только и думаешь, как бы с кем потрахаться! – рявкнул Петр и избил супругу.
Свой рассказ Весенин завершил почти риторическим вопросом:
– Понимаете иезуитскую манеру Комарова?
Я кивнула. Николай Георгиевич прислонился спиной к подоконнику.
– Алла умела быстро «тушить» синяки Инны, зашивала пару раз раны на ее лице…
– Бровь! – воскликнула я.
Весенин и Макс с недоумением воззрились на меня.
– У тех, кого избивают, часто травмируется бровь, – пробормотала я.
– Верно, – в один голос согласились мужчины.
А я вспомнила.
Нина Егоровна Белкина, верная секретарша директора клиники, где работала Алла Михайловна, рассказала мне, как поздним вечером, захотев полакомиться тортом, отправилась в хирургическое отделение в надежде найти бисквит там в холодильнике.