* * *Оказавшись в одиночной камере, Васильев достал из внутреннего кармана пенал для очков и, подкинув его на ладони, прошептал:
– Эх, Лешенька! Ты как знал, сынок, что твои штуки мне пригодятся.
Открыв пластмассовый пенал, профессор вытащил из подкладки длинную иглу и процарапал в штукатурке на стене короткую полосу. Тщательно уложив иглу на место, Васильев вздохнул и, опустившись на набитый соломой матрац, принялся размышлять над случившимся. Ему до сих пор не верилось, что в двадцать первом веке может найтись место, где все еще существуют осколки той страшной войны.
Откинувшись на стену, он прикрыл глаза в попытке хоть немного расслабиться. Но беспокойство за подчиненных тяжким грузом лежало на совести, и профессор снова и снова возвращался к моменту, когда пытался предупредить своего помощника. Старческих сил не хватило, чтобы перекричать грохот боя и горное эхо. Отчаянно смелый парень не задумываясь вступил в схватку с превосходящими силами противника, а он не смог даже вовремя предупредить его об опасности.
Профессор вздрогнул, вспомнив, как медленно, словно в замедленной съемке, обломившийся карниз падал в пропасть, а следом летел так и не выпустивший из рук оружия Алексей. На лице парня не было страха – только сосредоточенность и злость. Именно таким Васильев и запомнил его. Спокойным, сосредоточенным, готовым к любым неожиданностям. Серые глаза парня смотрели на противника, но видели все вокруг.
Сморгнув набежавшие слезы, профессор снова вздохнул и, вспомнив мать Алексея, медленно опустил голову на ладони.
"Она боялась отпускать от себя единственного сына, и Васильев понимал ее. Ему самому судьба не дала счастья отцовства. Прожил с женой почти четверть века, а детей нажить так и не удалось.
Взяв парня на работу, он, сам того не замечая, вскоре очень привязался к нему, и теперь винил себя в его смерти. Ведь если бы он не привез Алексея с собой в эти горы, не потащил на поиски древнего святилища, парень был бы жив.