Голодные игры. И вспыхнет пламя. Сойка-пересмешница

И все же мальчик битых пятнадцать минут рассказывал мне, как в День пакетов открыли банку с кленовым сиропом и каждому досталось по ложечке — намазать на хлеб, а может, и еще дадут до конца недели; как мама позволила ему капнуть немного сиропа в чай, чтобы смягчился кашель, но Вик не хотел соглашаться, пока остальные тоже не попробовали… Если так живет семья Гейла, что же творится в других домах?

— Пит, они привезли нас бороться насмерть потехи ради, — говорю я. — По сравнению с этим все прочее…

— Понимаю.

Конечно. Просто бывает, что… ну, не могу терпеть. Так бы взял и… не знаю, что сделал. — Он замирает, а потом шепчет: — Наверное, мы были неправы, Китнисс.

— Насчет чего? — отзываюсь я.

— Когда пытались утихомирить дистрикты.

Мой взгляд молниеносно мечется из стороны в сторону. Кажется, никто ничего не слышал. Телевизионщики мирно припарковались у стола с моллюсками, а парочки, танцующие вокруг, либо слишком пьяны, либо слишком поглощены беседой, чтобы обращать на кого-то внимание.

— Извини, — произносит Пит.

Еще бы не извиняться. Самое подходящее место для подобных высказываний.

— Дома поговорим, — обещаю я.

Тут появляется Порция, чтобы представить нас дородному человеку, смутно мне знакомому. Это Плутарх Хевенсби, новый главный распорядитель Голодных игр. Мужчина спрашивает, можно ли похитить меня на один танец. Пит уже снова готов предстать перед камерами и благодушно дает разрешение: «Только на один!»"

"Мне вовсе не хочется танцевать с Плутархом Хевенсби.

Чувствовать его правую руку в моей, а левую — на бедре. Я вообще не привыкла к прикосновениям, если не считать родных и Пита. Тем более распорядители Голодных игр в моем понимании — мерзкие твари, хуже слизней. Похоже, он чувствует мой настрой и во время танца держится на расстоянии вытянутой руки.

Мы мило щебечем о вечере, о развлечениях, о еде, потом он отпускает непонятную шутку: дескать, после моего индивидуального показа пунш ему больше не по вкусу.

До меня не сразу доходит, что это — тот самый мужчина, оступившийся и усевшийся в чашу, когда я со злости пустила стрелу в распорядителей. Ну, не совсем в них. Я выбила яблоко изо рта поросенка на их столе. Однако все от неожиданности подскочили.

— Ах, это вы… — смеюсь я, вспомнив, как расплескался пунш под его пятой точкой.

— Да. Можете радоваться: у меня до сих пор поджилки трясутся. Так и не оправился.