Та нетерпеливо повторяет:
— По этому пункту? Все устраивает?
— Мы можем представить его твоим кузеном, — замечает Фульвия.
— Мы не родственники, — произносим мы с Гейлом одновременно.
— Да, но для выступлений так, пожалуй, действительно лучше, — говорит Плутарх. — Чтобы не было лишних вопросов. В остальное время он может быть кем угодно. Еще условия будут?
Разговор совершенно выбил меня из колеи. Послушать их, выходит, будто мы с Гейлом любовники, на Пита мне наплевать и вообще все было притворством. Мои щеки пылают.
— После войны, если мы победим, я хочу, чтобы Пита помиловали.
Мертвая тишина. Я чувствую, как напрягся Гейл. Наверно, надо было сказать ему раньше, но я не знала, как он отреагирует. Потому что речь идет о Пите.
— Он не должен понести никакого наказания, — продолжаю я.
По правде говоря, меня меньше всего волнует судьба Энорабии. Злобная стерва из Второго дистрикта никогда мне не нравилась. Однако не упомянуть ее одну кажется неправильным.
— Нет, — твердо произносит Койн.
— Да, — так же твердо отвечаю я. — Они не виноваты, что вы бросили их на арене. Кто знает, что теперь делает с ними Капитолий?
— Их будут судить вместе с другими военными преступниками.
— Они будут помилованы! — Я вскакиваю со стула. В моем голосе звенит металл: — Вы лично поручитесь за это перед жителями Тринадцатого дистрикта и беженцами из Двенадцатого. В ближайшее время. Сегодня. Запись выступления будет сохранена для будущих поколений. Отвечать за безопасность трибутов будет правительство и вы, президент Койн, иначе ищите себе другую Сойку!
Мои слова надолго повисают в воздухе.
— Вот оно! — слышу я, как Фульвия шепчет Плутарху.
— Да, то, что надо, — шепчет Плутарх в ответ.
Я бы, наверное, испепелила их взглядом, но понимаю, что мне нельзя выпускать из поля зрения Койн. Особенно сейчас, когда она взвешивает мои требования и пользу, которую я могу принести.
— Ваше решение, президент? — спрашивает Плутарх. — Может быть, объявить амнистию ввиду особых обстоятельств. Этот мальчик… он ведь даже не совершеннолетний.