На кухне возились, не слушая криков и ругательств Пафнутьевны, два милиционера, заглядывая во все кастрюли и миски. Всем командовал плотный красноносый человек в кожанке и картузе.
— Здорово, Фомич, — сказал Гуляев, узнав в командире завхоза милиции, — ты чего тут бушуешь?
— При сполнении обязанностев. А ты чего тут?
— Я тут на квартире.
— А! — сказал Фомич. — Хлебные и прочие излишки изымаем. У твоих-то, — он пальцем ткнул в хозяев, — у толстобрюхих этих, знаешь сколько всего заховано? Муки мы тут нашли три мешка, картошку в подполе обнаружили.
Купчиха издалека закланялась, сложив руки на животе.
Гуляев выразительно посмотрел на Нину. Она отвела взгляд.
Гуляев, весь красный, боясь дотронуться до полыхающих щек, вышел в сени. Здесь тоже ворочали какие-то кадки, ругались и переговаривались милиционеры и парни в кепках, рабочие маслозавода.
В сени вышел Фомич.
— Слышь, Гуляев, — сказал он, — ты слышал — нет, что вышло-то?
— Где вышло? — насторожился Гуляев.
— Да Клешков-то! С тобой работал, помнишь?
— Еще бы!
— Его трибунал к решке, а он сбежал! Вот, братец, беда-то! Бдительность надо держать! Нам Иншаков речь сказанул, до кишок прожег! Раз уж наши ребята могут шатнуться... Тут в оба глядеть надо.
Гуляев прошел к себе и закрылся. Обыск кончился около полуночи.
Почти с самого начала все пошло не так, как задумывал Степан. Когда вечером конвойный вел Клешкова после заседания трибунала в отдел, Степан кинулся на него из-за угла.
Ею оказался здоровеннейший мужчина с окладистой бородой. Они неслись как раз через его сад, когда он сам вылез в оконце и крикнул им:
— Православные! От бусурманов текете? Вали сюда!
Великан, сгибаясь, ввел их в низкую пристройку, открыл люк, спустился вниз, зажег там свечу и позвал:
— Айдате! Тут спасаться будете. Меня не страшись. Я дьякон. В соборе служу.